Михаил Ринский
ОТ МИРОВОЙ ДО МИРОВОЙ
Оба моих деда погибли в погромах. Бабушка вместе с её дочерью и внуками – в фашистской душегубке. Мой отец, все дяди и старшие братья воевали. Из шести трое погибли на фронте, трое стали инвалидами и преждевременно скончались.
«ДЭР ИДИШЕР БАНДИТ»
Из восьмерых детей переплётчика Иосифа и Розы Одиных сын Моисей был самым старшим и самым непутёвым. Отец его иначе как «бандитом» не называл – полушутя. Начать с того, что был он плечистым, высоким, сильным, и с виду – гой гоем. И с ребятами-казачатами своего украинского городка Чигирина дружбу водил, а в драке – постоять за себя мог. Надеждой он был у отца: всего два сына, остальные – девчонки, да к тому же второй сын Семён с малых лет чахоточник, слабый – какой из него помощник. И вот этот непутёвый Моисей выкинул номер – «гемахт а штык»: в пятнадцать лет тайком уехал с друзьями в Одессу. Там устроились в порту простыми грузчиками. Еврейский парень в такой компании мало чем отличался от остальных и пил с ними на равных.
Кто знает, как бы сложилась судьба Моисея, не попади он с дружками в политическую историю. При подготовке восстания на броненосце «Потёмкин» и затем во время событий 1905 года революционеры использовали молодых портовиков как связных, а когда восстание было подавлено, чтобы спасти ребят от ареста, их устроили на пароходы, направлявшиеся на Дальний Восток. Моисея - помощником кочегара. Прошло немало времени, пока ему удалось связаться с семьёй. А между тем уже подрос второй сын Семён, и, как тогда требовал закон, один из сыновей должен был служить в армии. Семёну предстояла многолетняя служба, окончательно подорвавшая бы его здоровье. Отец написал «бандиту», чтобы он немедленно, любыми путями возвращался домой. Каким Моисей не был непутёвым, но он был еврейским сыном, воспитанным в религиозных традициях и ослушаться отца не мог. «Бандит» вернулся, и в первый же призыв его «забрили» в кавалерию. Немало евреев служили в царской армии, но в кавалерии их было наперечёт. А тут как раз началась первая мировая. Но Моисей ничуть не уступал даже казакам, всю юность готовившимся в лихие рубаки. Недаром заслужил еврейский «бандит» орден - Георгиевский крест. 
Но дома Моисей застал только двух сестёр: Басю и Женю. Больной брат Семён ещё до войны уехал лечиться в Америку, подключившись к группе еврейских эмигрантов – последователей движения «Ам Олам». Моисей знал только об этом. Но он не знал о трагических погромных событиях, убийстве отца и изнасиловании бандитами его двенадцатилетней сестрёнки. Не знал он и о том, что мать Роза с четырьмя младшими дочерьми, получив помощь от Семёна и сионистской организации, уехала в Америку. Бася решила дождаться Моисея и своего жениха Матвея Ринского, который вот-вот должен был вернуться из германского плена, а Женя не хотела оставить сестру одну. И потом все вместе они должны были также выехать в США.
Можно представить себе реакцию этого сильного человека, провоевавшего столько лет за Россию, бок о бок с братьями тех, кто так жестоко расправился с его семьёй. Больших усилий стоило сёстрам и друзьям удержать его от немедленной безрассудной мести, которая могла бы привести к новым жертвам в семье и среди евреев города. Но неизбывная боль осталась в его душе на всю жизнь.
ЦУЗАМЭН – ВМЕСТЕ
Вслед за Моисеем Одиным вернулся домой Матвей Ринский. Так же, как и его старший друг, Матвей уже не застал в живых отца, зарубленного шашкой погромщиками банды Зелёного. В родном доме ещё жили убитая горем мать, сёстры и братья, готовившиеся к переезду в Кременчуг: после трагической смерти мужа Хана не могла и не хотела оставаться в этом городе и в этом доме.
Матвей Ринский (стоит) с семьёй племянницы Клары Капланской-Штеерман
Трагедия родного дома окончательно убедила Матвея: мать права, надо уезжать из этого черносотенного края, менять этот образ жизни, весь её уклад. Так же были настроены и вся его семья, и друзья. Бася Одина при первой же радостной встрече посвятила Матвея в их семейный «американский» план, в котором он уже рассматривался, как член семьи. К тому времени сблизились и Моисей Один с сестрой Матвея Марьям Ринской.
Ещё недавно можно было свободно эмигрировать из России. Теперь советские власти разрешали уже только воссоединение близких родственников, которых у Ринских в США не было. Поэтому только Матвей и Марьям, став членами семьи Одиных, могли вместе с ними рассчитывать на выезд и лишь затем прислать вызов своим. Поэтому Матвей и Марьям остались в доме, а мама Хана Ринская с тремя дочерьми - невестами и двумя сыновьями – подростками уехали в Кременчуг, и вскоре там старшая из сестёр Соня вышла замуж за Соломона Штеермана, человека состоятельного, владельца магазинов.
Оставшихся в Чигирине Ринских и Одиных объединила не только взаимная любовь. Смерть отцов – жертв погромов, постоянная угроза новых налётов, ненависть к черносотенцам и желание дать им отпор – всё это толкнуло Моисея и Матвея к созданию из еврейской молодёжи подпольного отряда самообороны – по примеру существовавших ещё в период погромов 1905 года и созданных уже в гражданскую войну во многих городах и местечках бывшей черты оседлости. Моисей, как наиболее опытный, кавалерист, георгиевский кавалер, которого уважали и побаивались и местные молодые казаки, возглавил отряд. Матвей стал его правой рукой. Конечно, всё держалось в строгом секрете от местных властей и казаков: узнай бандиты, и без того провозглашавшие лозунг: «Бей жидов – спасай Россию», о создании еврейского вооружённого отряда, они бы получили лишний хороший предлог для уничтожения этого «жидовского гнезда». А банды Зелёного, «гулявшие» в их краях, озверевшие от постоянного преследования Красной армией, при своих более редких, но более яростных набегах вырезали теперь поголовно всех евреев, не успевших укрыться в безопасном месте. Проблема была и с оружием: боевое огнестрельное было не у всех бывших фронтовиков, да ещё самоделки – берданки. Так что отряд мог противостоять только местным хулиганам, да и то не выдавая своей организованности. Моисею и ребятам удалось заставить себя уважать новых хозяев – красных, которые к тому времени начали укрепляться и постепенно одолевать бандитов. Иногда отряд помогал в этом властям, но как бы каждый в одиночку.
А тем временем Моисей с Марьям и Матвей с Басей оформили свои отношения, и в сентябре 1923 года Марьям родила первенца, в честь погибшего отца Моисея названного Иосифом. К концу года закончили оформление документов, собрали деньги на дорогу, продав дома и всё, что можно было из хозяйств. И лишь в начале 1924 года наконец-то выехали в Москву двумя семьями, и с ними младшая сестрёнка Одиных Женя.
Приехав в Москву, подали документы на оформление виз. Но им отчаянно не повезло: умер В. Ленин, а буквально через считанные дни советские власти захлопнули ворота перед эмигрантами.
МЕЖВОЕННОЕ ВРЕМЯ
Пришлось молодым Ринским и Одиным на ходу менять свои жизненные планы. Вообще-то выбора у них не было: о возвращении назад не могло быть и речи. Оставалось только обосноваться в Москве, тем более, что в те годы жизнь в Москве улучшалась куда быстрее, чем где бы то ни было на Руси. Начатая ещё в 1921 году Новая экономическая политика – НЭП – давала свои плоды. Поощрялось мелкое предпринимательство. Открывались частные предприятия, мастерские. Да и крупные заводы восстанавливались и строились, в том числе и с участием иностранцев. Так что была работа, и были молодость и оптимизм.
Сняли комнаты в Замоскворечье, в районе Серпуховки, недалеко друг от друга. Моисей устроился на химзавод, а Марьям, связанная маленьким Иосифом, подрабатывала дома – она была искусной рукодельницей. Одновременно она умудрялась как-то и учиться: окончила курсы и работала бухгалтером. Матвей занялся торговлей, в основном пушниной, к чему его готовил ещё покойный отец. Бася и Женя стали швеями, также используя ещё чигиринский опыт. В этом деле особенно преуспела Женя: со временем она стала отличной портнихой и за счёт этого практически всю жизнь прожила безбедно. Молодая красавица недолго ютилась в тесных съёмных комнатушках брата и сестры: вскоре она вышла замуж за владельца магазина Ушера Заславского.
Уже в 1925 году в семье Заславских родился ещё один Иосиф, а в семье Ринских – дочурка Рая. Но Одины снова вырвались вперёд в 1927, произведя на свет девочку Хаю – в честь теперь уже прабабушки. К сожалению, после родов Марьям тяжело заболела: у неё обнаружился ревматический порок сердца, который в те годы не поддавался лечению. Возможно, главным виновником её болезни были те тяжёлые условия, в которых жила семья: восьмиметровая комната в сыром подвале, где по стенам стекали капли воды, сырая и холодная, без всяких удобств. Вот и сын Иосиф в этой обстановке заболел ревматизмом. Но в то время многие жили так в перенаселённой Москве с вконец изношенным жильём . Не принято было жаловаться. Мало того: Одины ещё и пригласили из Кременчуга одного из младших братьев Марьям и Матвея – Иосифа Ринского, который некоторое время, пока не устроился, ночевал у них А в это время, в начале 30-х годов, Марьям уже была тяжело больна. В помощь семье, ухаживать за больной сестрой и двумя маленькими детьми, из Кременчуга приехала младшая сестра Рахель. После смерти Марьям в 1932 году она фактически заменила Иосифу и Хае мать, а позднее Моисей женился на Рахели.
Только в 1938 году, в связи со сносом домов на Серпуховке, семья Одиных получила – о, радость! – в Покровском-Глебово под Москвой 14-метровую комнату в коммунальной квартире на втором этаже барака, построенного когда-то для строителей канала Москва – Волга. Комната, конечно, была тесновата для четверых, но зато сухая и светлая – мечта! Такие были критерии в те времена.
А в семьях Ринских и Заславских были свои проблемы, трудности другого рода. Советская власть, укрепившись, как это нередко бывало в истории переворотов, начала резать сук, на котором вроде бы уже прочно расположилась. Сначала постепенно свернули НЭП. Потом начали притеснять предпринимателей в городах и зажиточных крестьян в деревнях. Под колёса первой из этих «телег» и попали и Ринские, и Заславские.
Как частного предпринимателя, Матвея, в числе тысяч других, в конце 20-х годов выселили из Москвы. Многие из выселяемых старались найти себе новое пристанище поближе к Москве. Вот и семья Ринских сначала сняла комнату, а со временем и выкупила у хозяина часть одноэтажного дома в подмосковном городке Перово, который в 50-х годах станет районом Москвы. Так получится, что во всех четырёх квартирках дома поселятся еврейские семьи, и вообще – Перово облюбуют многие выселяемые «частники», среди которых был немалый процент евреев. В 1933-м в этом доме родился второй ребёнок Ринских, сын Михаил.
Женя Заславская-Одина со своим с Мишей - сыном Матвея и Баси Ринских
Матвею пришлось расстаться с самостоятельной работой и делать фактически то же самое в рамках кооператива, но и тут его всё время донимали всевозможными проверками, в ущерб не так ему, как полезному делу обеспечению жителей столицы тёплым мехом. Но до самой войны так ему ничего и не смогли «пришить», хотя ни в «гешефтах» он трусливым не был, ни в повседневной жизни. Например, в маленьком доме – синагоге, подпольно организованной евреями в Перово, отец, у которого был отличный голос и слух и который свободно читал и на идише, и на иврите, часто, по просьбе общины, читал молитвы, хотя глубоко верующим не был. Известно, чем могло это кончиться в 37-39 годах. Иногда отец брал с собой и меня. В семье Ринских родители говорили друг с другом чаще на идиш, но, к сожалению, не стремились научить детей. Зато часто все вместе пели песни, а сына учили и игре на скрипке, да только помешала война.
Семья другого «частника», выселенного из столицы, Ушера Заславского, предпочтёт уехать в относительно благополучную Донецкую область, в курортный городок Славянск, где для страдавшей астмой Жени климат был суше и благоприятней, и её как портниху не донимали проверками, и Ушер мог спокойно работать продавцом. Ринские и Одины не раз наведывались к ним в летние месяцы или присылали своих детей загорать на пляжах уникальных солёных озёр курорта.
Иосиф РинскийСредний из братьев Ринских, Иосиф, переселившись в Москву, так и остался аморфным провинциалом, ничего не добившись и, женившись, даже не оставил наследников. А вот самый младший в семье, Меер, рос в Кременчуге боевым мальчишкой, поступил в артиллерийское училище, женился на красавице Ларисе, учительнице из Житомира, и увёз её с собой в село Раздольное на Дальнем Востоке, где располагалась его часть. Где-то в документах ему по ошибке записали фамилию Рынский, а имя Майор вместо Меер – так он и остался до конца жизни Майором Рынским, и оба сына его, Леонид и Рудольф, Рынскими. Майор – так его и привыкли звать в семье – воевал с японцами и у озера Хасан, и у реки Халхин-гол, был награждён орденами, но звание, соответствующее его имени, получил как раз незадолго до отправки на фронт.
Меер (Майор) РинскийВот так друг за другом, подрастая, покидали Кременчуг дети мамы, теперь уже бабушки Ханы Ринской. Остались только две её дочери: Соня Штеерман, у которой уже были двое - дочь Клара и сын Гриша, и Сима, вышедшая замуж и принёсшая бабушке двух близнецов – Илью и Марка. Но они родятся уже в городе Кривой Рог, куда все они переедут где-то в середине 30-х годов.В конце 30-х годов через Москву в Магадан , к "месту нового назначения", проезжал Наум Один - двоюродный брат Одиных. Чекист Наум по приезде на Дальний Восток так и пропал, явившись ещё одной жертвой террора конца 30-х.
Наум Один с племянницами Раей Ринской и Кларой ОдинойОт американской ветви Одиных приходили оптимистичные письма. Не сказать, что там их встретили с распростёртыми объятиями: работали тяжело и много, но постепенно обжились, по-разному, кому как повезло в жизни, но не бедствовал никто.
«Чистки» 37-39 годов, слава Б-гу, не коснулись никого из наших героев, и вроде как кончился этап выселений и переселений, можно было бы, наконец, пожить спокойно: два прочно сросшихся дерева Одиных и Ринских распустили в Москве пышную крону, и побеги подросли на Украине, на Дальнем Востоке, за океаном… Но сгустились тучи, грянул гром, и вихрь Второй мировой войны разметал всю эту семейную поросль.
ВТОРАЯ МИРОВАЯ
В том, что война будет, мало кто сомневался. Но не знали – когда, и никто не ожидал такой беспомощности нашей обороны. Меня, восьмилетнего, родители отправили в лагерь под Волоколамском ещё до начала войны и не спешили забирать. Но начались бомбёжки – помню мрачное убежище и нашу группу на длинной скамье. Наконец, приехал отец и увёз меня домой.
В июле отцу повестку всё не присылали, а когда он отстоял очередь в военкомате, ему сказали:
- Что вы, батя, вам уже в этом году полста! Отвоевали в первую мировую – и хватит!
Но всё же заявление к делу пришили и сказали, что, если пришлют повестку, то разве что в ополчение. А пока он вместе с соседом в вишнёвом садике двора нашего одноэтажного дома вырыл длинную яму, перекрыл чем попало из сарая – запасливый был – и присыпал сверху землёй. Получилось небольшое убежище. Как взвоет сирена, отец нам велит спускаться, а сам возьмёт багор – и к лестнице на крышу – сбрасывать немецкие зажигалки, если упадут на нашу крышу, вместо ближайшего химзавода, который немцы бомбардировали чуть не каждую ночь и фугасными бомбами, и зажигалками.
Повестка пришла, и Матвей Ринский ушёл в ополчение в конце августа – помню потому, что 1 сентября пошёл в первый класс. А через месяц, когда меня пересадили во второй («слишком много знал» от старшей сестры), буквально на несколько часов заехал домой отец – небритый, в какой-то мятой длинной, не по его среднему росту шинели и ботинках с обмотками. Остатки его части переформировывали и куда-то перебрасывали. Отец потребовал, чтобы мать увозила детей из Москвы: немцы были уже там, где ещё недавно я был в лагере. Мать одна боялась уезжать, а её старший брат Моисей Один всё тянул с отъездом.
В середине октября к Моисею, а затем и к нам забежал брат отца Майор – между прочим, уже с майорской «шпалой» в петлицах. Его артиллерийский дивизион, входивший в кавалерийскую часть, перебрасывался с востока в армию генерала Доватора. Он уговорил и Моисея, и мать эвакуироваться в Минусинск Красноярского края, где остались офицерские семьи их дивизии, в том числе и его семья. Матери с сестрой и со мной пришлось с вещами пройти километра четыре до трамвая – пригородные электрички уже не ходили - и доехать до вокзала. Не знаю, как матери удалось, но мы уехали в каком-то сборном поезде, наполовину из вагонов метро – а ведь было уже холодно, и ехали мы в Сибирь. Телефонов не было, и мать не смогла сообщить Моисею об отъезде. А он с семьёй через всю Москву добрался до нашего Перово – и не застал нас. С трудом удалось им уехать с подмосковной станции.
Лариса, жена Майора, встретила нас тепло и помогла устроиться. Ей и самой с двумя сыновьями Лёней и Руфой - оба ещё младше меня – было здесь нелегко. В ближайшие месяцы братьям предстояло стать сиротами: Майор погиб в первых же боях.
В начале войны погиб и другой брат отца Иосиф, так же, как отец, записавшийся в ополчение.
Больше полугода не приходило вестей от отца. Мы уже потеряли надежду, тем более знали, что в плохо вооружённом, наспех сколоченном ополчении, живом щите в подмосковных боях, потери были катастрофические. Лишь летом 42-го отец прислал письмо. Оказывается, его ополченческая часть из стариков и необстрелянных мальчишек где-то в Калининской области была окружена, раздроблена. Понёсшие большие потери подразделения стали неуправляемы. В группе Матвея командир дал команду – рассредоточиться и лесами двигаться на восток. Матвей пробирался с товарищем - ровесником. К сожалению, не помню его имя, хотя после войны он к нам не раз приезжал.
На вторую ночь, когда уже была слышна канонада, решили немного соснуть перед самым трудным и опасным – переходом фронта. Заметили стог на опушке и чуть дальше контуры домов на фоне лунного неба. Решили спать до рассвета. Но, усталые, заспались. Проснулись от шума моторов и голосов: метрах в ста от них разворачивалась машина с орудием на прицепе. В отдалении – ещё одна. Об уходе в лес по открытому месту не могло быть и речи. Гораздо ближе было до огородов крайних изб деревни, но и тут на виду. Опасно и отсиживаться в стогу: заманчивое место отдыха для усталых солдат. Тяжёлые винтовки времён ещё первой мировой не могли соперничать с автоматами.
Приняли отчаянное, но единственно возможное решение: закопали под краем стога оружие, армейское обмундирование, включая обмотки, и в одном белье, а был уже конец октября, взяв в руки по как можно большей охапке сена, пошли напрямик к крайней избе. Немцы не обратили внимание: как потом оказалось, они только прибыли из Германии и знали понаслышке о русском мужике. Повезло им и с хозяйкой дома: Марья Степановна отвела их в амбар, принесла какую-то старую одежду, накормила картошкой. Решили дождаться вечера и уйти в лес. Но снова не повезло: днём к бабке поселили одного из офицеров. Пожилые по тем временам – 50 лет, тем более давно небритые мужики не вызвали подозрения. Бабка объяснила как могла, что её племянники из соседнего района скрывались у неё от призыва. Паспортов у племянников не было, так ведь в колхозах их не давали, чтоб не сбежали в город. Позднее отец, знавший немецкий ещё с первой мировой, но и виду не подававший, что понимает, слыхал, как один из немцев спросил у их постояльца, уверен ли тот в этих мужиках. Тот ответил, что на сто процентов, и больше в них никто не усомнился. Повезло и в том, что версия Степановны о племянниках «устроила» и своих деревенских, а может быть и не нашлось предателей.
Теперь они уже и не могли уйти в лес: Степановну тут же допросили бы, где племянники, и расстреляли. Так и прожили месяцев пять в деревне, кстати взяв на себя все полевые и огородные дела. Немцев отогнали от Москвы, линия фронта приблизилась, а тут и немецкое подразделение покинуло деревню – отправили на фронт. Отец с товарищем решили было двинуть через линию фронта, но не успели: какая-то лихая наша часть воспользовалась прорывом и, не входя в деревню, освободила её. Потом отец с приятелем оказались у своих за колючей проволокой: их долго проверяли, не разрешая даже письмо отослать семье. Свидетельство Степановны и соседей помогло им избежать срока, но и в армию Матвея с товарищем не вернули, отправили на трудфронт. Только тогда Матвей смог связаться с семьёй. После войны он не раз по праздникам навещал Степановну, отправлял ей посылки.
Привезли на Урал. И снова – старая армейская форма, бараки, но питание – куда более скудное. Закрытая зона, фактически – лагерь. Работа – обогащение руды, как оказалось – радиоактивной. Защиты – никакой, только ограниченные часы работы с рудой, но полный рабочий день за счёт других работ. В результате – отец получил дозу, заболел лейкемией и начал постепенно угасать. И по сей день нет эффективных способов лечения, а в те годы – тем более, и хороших специалистов были единицы. В подмосковной железнодорожной больнице работал профессор гематологии Иосиф Абрамович Кассирский. Как студент транспортного института МИИТа, я получал ежегодно разрешения министра на госпитализацию отца в эту больницу, и это продлило ему жизнь, но предотвратить исход профессор не мог, и Матвей Ринский скончался в 63 года.
Так все три брата Ринских стали жертвами кто врага, а кто и своих в этой жестокой войне. Но это ещё не все потери. Из Кривого Рога старшая из сестёр Матвея Соня эвакуировалась с семьёй в Среднюю Азию. У младшей Симы муж, воевавший и с финнами, снова ушёл на фронт. Сама она вместе с престарелой матерью Ханой и двумя сынишками – пятилетними близнецами оказалась на Северном Кавказе, где их «догнали» немцы. Станичники выдали еврейскую семью, и беззащитные бабушка, мама и дети были умерщвлены в газовой душегубке, изобретённой цивилизованной арийской нацией.
.jpg)
Близнецы погибли в нацистской душегубкеВойна не обошла ни одной ветви нашей семьи, кроме американской. Семья Ушера и Жени Заславских потеряла единственного сына Иосифа: сразу же после окончания Ташкентского офицерского училища молоденький лейтенант погиб на Украине в одном из своих первых боёв. Когда у погибшего в войну Майора Рынского сразу же после войны скоропостижно скончалась жена Лариса, приютившая нас в эвакуации, эти благородные люди усыновили и вырастили младшего их сына Руфу и помогли закончить учёбу старшему Леониду.
Сына Моисея Одина Иосифа, несмотря на приобретённый в сыром московском подвале ревматический порок сердца, всё-таки призвали в армию. Он провоевал пулемётчиком до конца войны, был трижды ранен и вернулся инвалидом. После войны, закончив институт, Иосиф стал отличным специалистом, написал книгу, но из-за прогрессирующих болезней рано ушёл на пенсию и преждевременно скончался.
Тяжело умирал и сам Моисей от рака лёгких – сказались и тяжёлое детство, и многолетняя армейская служба, и сырость подвала, и работа на химическом заводе. А голодные годы эвакуации в Минусинске, тяжело пережитые нами вместе, когда только стойкость к лишениям, скромность и неприхотливость к жизненным благам помогли нам выстоять. И здесь наши деды и мамы работали на победу. Мать, на-
На фото (справа налево): Ринский Матвей на трудфронте, 1943. Ринская Бася.
Ринский Миша (сзади) с друзьями, 1945
Настоящий подвиг совершила тогда моя старшая сестра Рая. В 1943 году, как раз после выпускных экзаменов десятого класса, она заболела тифом в такой тяжёлой форме, что врачи поставили диагноз – менингит. Еле выжив, Рая, ещё со щетиной на обритой в больнице голове, исхудавшая и слабая, с очень небольшой суммой денег всё же уехала в Новосибирск и поступила в пищевой институт, который возвращался в Москву. Живя в нетопленной, полуразворованной нашей квартире на свою стипендию, не получая от нас никакой помощи, приезжая в институт в отцовских ботинках, она не только выстояла, но выхлопотала нам, Ринским и Одиным, разрешение на возвращение в Москву. Мало того: она добилась перевода в медицинский институт: чтобы не потерять год, перевелась на санитарный факультет. А со временем стала терапевтом, окончила ординатуру и заведовала отделением крупной больницы.
Так что и в тяжёлые годы войны в нашей семье, как и во многих еврейских семьях России, не меньше, если не больше, чем в других воевали все, кто мог держать оружие, а кто не мог – работали на победу, растили детей, учились, готовились к продолжению жизни.
Но слишком много в семье погибших и выбитых из строя. Невосполнимо много…
Михаил Ринский (972) (0)3-6161361 (972) (0)54-5529955
mikhael_33@012.net.il
