МОСКВА, СЕНТЯБРЬ 1939 ГОДА (один день семьи)

Михаил Ринский

МОСКВА, СЕНТЯБРЬ 1939 года
( ОДИН ДЕНЬ СЕМЬИ)

Сегодня в семье – праздник: отец решил, наконец, устроить себе выходной. А это бывает так редко: надо зарабатывать, пока есть возможность. Как там на идише: «Вер эс из фойл, от нит ин мотл» - «кто ленив, тому нечего есть». Но ведь и домашние дела кому-то надо сделать. По выходным у него, меховщика, самая работа, поэтому его выходной – сегодня, в понедельник. Надо успеть подремонтировать там-сям, перекопать цветник и огородик, пока не начались заморозки. Много чего надо, ведь Матвей Ринский теперь - домовладелец, а не квартиросъёмщик, как было до последнего времени. Если точнее, то какой он «домовладелец»: две маленьких комнатушки в одноэтажном доме на четыре семьи, общая кухонька с ещё одной семьёй соседей, да общий дворик с этой семьёй соток на пять. Конечно, он бы предпочёл продолжать снимать комнату в центре Москвы, как лет восемь назад, а не ездить по два часа на работу из этого подмосковного Перова, но что поделаешь? «Против лома нет приёма». Их заставили.
Волны новых и новых компаний прокатывались по всё ещё бурлившему морю послереволюционной бывшей Российской империи. Часто новые волны, накатываясь, разбивали отступавшие, не успевшие сделать своё дело, но ослабевшие и уже ненужные. В начале тридцатых одной из этих новых цунами, рождённых кремлёвским вулканом, смыло из Москвы мелкого частника, ещё недавно, на гребнях волн НЭПа, поощрявшегося народной властью. Десятки тысяч торговцев и ремесленников, снабжавших и обслуживавших миллионную Москву в годы всероссийского голода и разрухи, были под лозунгом «ограничения и вытеснения» выселены из Москвы. Некоторые решили уехать подальше от столицы, справедливо считая, что покоя в ней не будет. Ушер и Женя Заславские с сыном Иосифом – так те ещё раньше уехали в спокойный курортный городок Славянск под Донецком: Ушер стал и там работать в магазине, а Женя, хорошая портниха, отбоя не имела от заказчиков.
Но большинство подыскали себе крыши над головой в ближнем Подмосковье и попытались найти себе новые или сохранить прежние ячейки приложения труда. Большинство выселенных продолжают работать в Москве и на Москву. Власти от этого очередного «мероприятия» выиграли разве только то, что освободили какое-то количество «жилплощади» для тех своих друзей и родственников, которых спешили «прописать» и устроить в столице. Впрочем, так делали и делают всегда и все обретшие власть, независимо от страны и строя, от мала до велика.
Матвей как работал в центре столицы, так и продолжает: меха продают и покупают большей частью люди из центральных районов. Из-за границы меха отличного качества привозят дипломаты, артисты, академики – те, кому ещё разрешён въезд – выезд. А ещё продают те ныне обездоленные, у кого ещё что-то осталось.
А в Москве уже достаточно людей с деньгами, желающих утеплиться и красиво приодеться. Столько развелось новых советских бюрократов, «прозаседавшихся», как их называл талантливый самоубийца. Говорят, там, за океаном, Троцкий книгу написал о перерождении в СССР революционного духа в бюрократический. А где бюрократия - там стяжательство. Так что работы меховщику в Москве хватает. Вот только нелегко добраться до неё: до станции километра два пешком, а в непогоду – на тряском автобусике, оборудованном на базе грузовика. Более комфортных не хватает и для крупных городов. Затем полчаса на пригородном поезде, а недавно электричку пустили. А потом ещё и полчаса на метро – первые очереди его построили как раз от Казанского и Курского вокзалов к центру.
Перово – городок из самых ближайших к Москве и, поговаривают, рано или поздно она его поглотит. К тому же здесь для детей – раздолье: зелень, чистый воздух – дача не нужна. Тишина: их переулок с революционным названием Безбожный – узкий, машина едва проедет. Старая часть дома с шестью окнами и двумя террасами по фасаду с виду выглядят неплохо: стена – свежеокрашенная, обшитая «вагонкой». Но под деревянной обшивкой - глинобитная стена, хорошая для тёплой Украины, но не для холодного и сырого московского климата. Конечно, не мешало бы потеплее, да и попросторнее. Но, во-первых, как говорят по-русски, «по одёжке протягивай ножки». Во-вторых, как говорят на идише, «бэсер а бисл, эйдер горнит» - «лучше немного, чем ничего». В-третьих, к этому дому уже привыкли за несколько лет, прожитых в этих комнатках. Здесь родился шесть лет назад младшенький – Мишка, а Рае уже все четырнадцать – невеста! Матвей Ринский
Был бы Матвей не частником, а пролетарием, его бы, во-первых, не выселили из Москвы, а во-вторых, может быть, и дали какую комнатушку – не в центре, конечно. Вот как Моисею, брату Баси, трудящемуся химзавода, «предоставили» комнатку метров четырнадцать в общей квартирке, в бывшем двухэтажном бараке, построенном для строителей канала Москва – Волга и после окончания строительства переданном городу. Одна комнатушка на четверых, без удобств, но всё-таки не бывший сырой подвал – Моисей рад и этому.
С утра Бася отправила детей в школу и детсад, а сама пошла по магазинам: их здесь немного, но в одном «дают» одно, в другом – другое, и в каждом – очереди. Вот такая пока жизнь. Матвей понимает: обстановка сейчас тревожная. Немцы 1 сентября напали на Польшу и в несколько дней раздавили её. Как говорят, Красная армия – в полной готовности. Неспокойно и на финской границе, и с японцами. Матвей тревожится за брата Меера, командираКрасной армии: он на Дальнем Востоке, отличился в боях с японцами, получил ордена. Но - кто знает, как там с ними дальше будет? Ведь вытеснили же японцы Советский Союз из Маньчжурии. В общем, приходится стране быть в готовности и на западе, и на востоке. Трудности понятны.
Непонятно многое другое. Вот на днях к нему заходил сам Веня Зускин – кое-что принёс: деньги, говорит, нужны. Установка, говорит, есть: немцев не задевать. Они сажают, убивают, вешают коммунистов и евреев – вот уже и из Польши поступают первые вести, а их – ни словом не обидь! Странная ситуация, говорит. Боятся наши их, что ли? Не хотят связываться? Как в поговорке на идише: «Фун мазл биз шлимазл из эйн шпан, абер цурик из а вайтер вэг» - от счастья к несчастью один шаг, но назад – долгий путь». Мудрый Зускин, молодой ещё, но умный. И талантливый: недаром уже Народный артист в сорок лет. Михоэлс его любит.
И с нами, евреями, говорит, откат идёт какой-то. Ну, Троцкий для Сталина соперником был – тут всё ясно. Ну, Ягоду, так же как потом и Ежова, убрал «сам» – туда им, палачам, и дорога. Хотя – а он-то где был? Розенфельда-Каменева, как и Родомысльского-Зиновьева, - их-то за что? Никто из моих друзей, говорит Веня, не может себе представить, особенно последнего – что они могли быть в сговоре с Троцким. А из органов скольких поизгоняли, а то и того хуже: отправили неизвестно куда. Правда, среди «врагов народа»не только наши: тут и Бухарин, и…
Матвей обычно уклонялся от излишне откровенных разговоров и редко задавал вопросы: он уже знал, какие методы применяют в НКВД и знал, что одного упоминания кого-либо было достаточно для его ареста. Он давно убедился: люди искусства любят в свободное время поговорить, не всегда задумываясь о последствиях, а то и просто увлекаясь, любуясь собственным красноречием. Перебивать порой было неудобно, и поэтому он знал о многих многое, а из последних слухов его особенно смутили аресты среди армейских командиров. Были два человека, кому он мог бы задать вопрос, а то и поделиться мнением: Вениамин Зускин и Александр Мелик-Пашаев, молодой талантливый музыкант. Но с Веней было интересней: беседы у них всегда велись на идише, а Матвей любил язык своего детства. Сашу же Матвей не раз предупреждал – не злоупотреблять языком. «Да что там, «вождь» нас любит!». И впрямь, музыкантов - классиков НКВД не трогал. Меер Рынский, младший брат Матвея, командир Красной армии. 30-е годы.
- Эс зол зих горнит трефн, вос эс кон зих трефн – пусть совсем не случится то, что может случиться, - пожелал Зускин, уходя. Кто мог тогда предвидеть на десяток лет вперёд, что случится с Михоэлсом и с ним самим…
Матвей успел починить забор и вскопать часть огорода, когда пришла Бася. В очередях говорили о предстоящей войне: никто точно не знал когда и где, но в том, что война будет, сомнений не было. Так что, глядя на других, Бася прихватила лишней соли, спичек про запас - столько, сколько удалось: видя нарастающую панику, Перовский торг сам ограничил выдачу в одни руки.
С обедом решили подождать до прихода дочери, часов до двух. Бывали, конечно, собрания, но Рая старалась оставаться пореже: предпочитала, придя и поев, использовать время по своему усмотрению. Подруги у неё хотя и смешливые, но достаточно серьёзные, так что папе с мамой особо волноваться за дочь не приходится. Особых предпочтений в науках у дочери нет, но и отставания - ни по какому предмету. Любит песни, модную танцевальную и эстрадную музыку: Строка, Лещенко, Козина… И ещё любит поэзию, и почему-то всё такую, что не то чтобы запрещают, но и не рекомендуют: Есенина, Ахматову, Цветаеву. В нижнем ящике небольшого письменного столика - на большой ни места, ни денег не было – мать как-то нашла мелко и аккуратно переписанные стихи каких-то Гумилёва, Северянина. Отцу говорить не стала, спросила об этих людях как бы между прочим интеллигентную соседку из дома напротив и, получив ответ, в котором были непонятные слова: акмеизм, декадентство, а ещё и фамилию Мандельштама, произнесённую с опаской, пригрозила дочери рассказать отцу. Состоялся разговор на повышенных тонах, после чего Бася не находила ничего, с её точки зрения, подозрительного.
- Да, Баськеле, - ко мне на работу заезжал твой брат Моисей Один. Он волуется за вашего двоюродного братишку Наума Одина. Сколько уже прошло, как он проезжал через Москву, останавливался у Моисея и навещал нас? Правильно, где-то полгода. Толком он нам так и не сказал, чем занимался, работая в органах. И не сказал, чем будет заниматься в Магадане, куда его направили. Обещал, как прибудет на место и устроится, написать. И – как в воду канул. Наум Один с племянницами Кларой Одиной и Раей Ринской. Конец 30-х годов.
_ Да что ты! Такой парень! Может, ещё объявится?
- Майн хахуме – моя умница! Дай Боже, но пока надо быть готовым ко всему…Ты же знаешь: у них – смена власти. Берия кого-то выпустил, а кого-то – наоборот… А брат твой, судя по всему, слишком много знал…
Сотрудник органов безопасности Наум Один так и не дал больше о себе знать…
Рая обрадовалась тому, что отец дома, хотя горячих проявлений чувств в семье не требовали. Показала принесённые из библиотеки книги - в доме читать любят все, хотя главе семьи время на чтение остаётся разве что в метро и в электричке, если удаётся присесть. Обычно в своём объёмистом портфеле возит, кроме пушнины и газеты, небольшую книжку с рассказами или повестями Чехова, Гоголя. Замечен был и Паустовский. Рая так и подбирает отцу - небольшие по формату и невесомые. А маме дочь приносит из библиотеки что-нибудь Толстого (но не про войну), Тургенева, а то и Дюма. Сама же читает всё подряд, но чтобы и про любовь. И, конечно, поэзию.
Редкую и даже запрещённую ей достаёт Додик Дудиловский, сосед - старшеклассник, большой эрудит. Но ей почему-то нравится больше его одноклассник Изя Пустыльников – спокойный, всегда улыбающийся крепыш. Додик его Изюмчиком зовёт. Вот только ростом маловат: как танцевать пригласит, так проблема. В военное училище собирается после школы. А Додик - тот себя иначе не мыслит, как дипломатом. Родители радушно принимали в доме как подруг, так и друзей. Чего пока в доме не было из того, о чём мечтала дочь, так это патефона: надо было откупить комнаты. Но теперь можно и говорить об этом. Тем более, что музыку любят все – недаром Мишке купили скрипку, и мама водит его к учителю. Рая немного ревновала отца с матерью к братишке, хотя умом и понимала, что в годы её детства у родителей были куда как меньшие возможности. Рая и Миша Ринские, 1935 год
На обед были традиционная селёдка с луком, борщ и, главное, вареники с картошкой и жареным луком. И кисель. Мечта! Отец не преминул пропеть:

Гевалт,
Ву нымт мин,
Ву нымт мин?

А мэил, ойф цумахн
Ди варнэчкэс
. . . . . . . . . . . .
Он путер ун он шмалц,
Он фэфэр ун он залц.
А бухэр ойф цуэсн
Ди варнэчкэс…

Караул,
Где взять мне,
Где взять мне?

Муку, чтобы сделать
Вареники,
. . . . . . . . . . .
Масло и жир,
Перец и соль
И парня, чтобы съесть с ним
Вареники…

Пел Матвей негромко и очень музыкально. После обеда углубился в газету. Бася мыла посуду, а Рая пошла за младшим братом в детсад. Любимой игрой Миши были прятки, и при его приближении отец разыграл сцену поиска:
- Рейзэлэ, ви из Мойшелэ? А кинд от фарфалн! – ребёнок пропал!
Когда отец шутил с детьми, он часто говорил с ними простыми словами на идиш и называл их еврейскими именами. Раю он называл Рейзэлэ, хотя мама поправляла, что дочь по-еврейски записана Росей.
Миша спрятался , но тут же, не дождавшись зова, выскочил и бросился к отцу. После бурной встречи сын был передан матери «для первичной обработки», Матвей пошёл докапывать огород, Рая села за уроки. Бася вышла на помощь мужу с граблями, а Мойшелэ – с маленькой лопаткой. С такими помощниками Матвей быстро довёл дело до конца. Огородик имел для них только символическое значение: Матвей любил порядок, не допускал бурьяна во дворе. Сажали зелень, морковку да зелёный лук – удовольствие было к столу прямо с грядки. И ещё было много цветов. Но зато приходилось поливать, нося вёдрами воду из колонки: в домах в те годы у них тогда ещё не было ни газа, ни воды, ни канализации. Только эпектричество да радио – чёрная тарелка висела и у них в первой комнатушке. Радиоприёмники были ещё роскошью, не было пока и у них. К Рош-а-шана Матвей приготовил детям подарок – патефон: мечта дочери, да и сыну полезно для развития слуха. Как и многие евреи из-за черты оседлости, Матвей и Бася мечтали о сыне – великом скрипаче.
А кстати – какие у него успехи в музыке? Скрипач с гордостью достаёт из футляра блестящий свежим лаком инструмент, смычок – нет, пока мы ещё далеко не Моцарты и судя по скрипу смычка, вряд ли станем таковыми. Правда, за то уже бегло читаем в шесть лет, да и считаем уже где-то на уровне второго класса. Не потому, что вундеркинд – просто нет-нет да подсядем к старшей сестрёнке, да заглянем в её учебники. А ещё приятель- сосед напротив Вова Яковлев уже во второй перешёл, а Миша с ним все его учебники и тетрадки перелистал от корки до корки. Но великий математик тоже пока не проявляется. Но для родителей а шейн ингеле – ин гут а зой – красивый мальчик – и хорошо.
Зашёл Лёва Шендер – посоветоваться, когда лучше собраться в Рош-а-шана, чтобы и все могли придти, и сохранить «конспирацию»: перовские евреи втайне от властей снимали небольшой домик на Пролетарской улице у одного из «своих» под молельный дом. Собирались в праздники и, наоборот – когда кто-нибудь уходил из жизни, и надо было совершить молитву. Порой самым сложным было собрать десять мужчин, когда об этом не было обговорено заранее. Но и больше десяти тоже было проблемой: комната в молельном доме могла вместить от силы двадцать человек. Во дворе никто не мог оставаться, чтобы не «засветиться». По той же причине и не открывали двери и окна во время молитвы: пение и повторения хором могли услышать. Так и сидели в духоте. Матвея часто просили читать молитвы: знал иврит и идиш. Голос был, правда, негромкий, но громкий и не требовался.
Но вообще-то по большим праздникам Матвей и Бася с сынишкой ездили в Хоральную синагогу на Маросейке. Комсомолку Раю с собой не брали, да она и не проявляла желания. Родители говорили на идише, но детям этого было недостаточно для восприятия языка. Шла ассимиляция.
Рабочий день Матвея ещё не кончился: сентябрь, дрова на зиму припасены, распилены, но не все ещё поколоты и уложены в сарай. Одну печку – голландку с плитой они уже топят, вторую пора начинать топить. Дожди вот- вот хлынут, тем более надо убирать дрова. Так что пришлось доколоть и сложить берёзовые поленья.
Вечером в летнем кинотеатре в соседнем парке – фильм «Семеро смелых». Решили пойти, только вечерами уже холодновато, оделись потеплей. Билеты – всего по 20 копеек, детям – по гривеннику. Аппарат один, после каждой части прерывают, зажигают свет. Но время зря не пропадает: всегда находятся знакомые и у взрослых, и у детей, идёт обмен новостями. Свет гасят - следующая часть. После кино – домой вместе со знакомыми попутчиками. Дома – ужин и спать: завтра рано вставать. И кто знает, каким будет это завтра…
А через несколько дней, 17 сентября 1939 года, в эфире прозвучала речь В. М. Молотова, и Красная армия заняла Западную Украину и Западную Белоруссию. Разделив с Германией Польшу, Советский Союз фактически вступил во Вторую мировую войну…

Михаил Ринский (972) (0)3-6161361 (972) (0)54-5529955
rinmik@gmail.com mikhael_33@012.net.il

МОСКВА, НЭП, 1929 (Один вечер семьи)

Михаил Ринский

МОСКВА, НЭП, 1929
(ОДИН ВЕЧЕР СЕМЬИ)

Стук отца они узнавали сразу. Раечка тут же подскочила к двери и, потянувшись, скинула крючок: папа специально переделал его пониже, чтобы она, уже большая – пятый год! – могла сама открывать.
- Па-па!
Матвей прикрыл дверь, поставил портфель и поднял дочь:
- Ну, шолэмалэйхэм – привычной скороговоркой поздоровался, поцеловал Рэйзэлэ и посадил на диван. Бася закончила строчку, остановила машину, сняла ногу с педали и, отодвинув стул, встала. Муж вошёл с улыбкой, а это было далеко не всегда.
Особенно нелегко было им в первые годы жизни в Москве, полуголодной и безработной после гражданской войны, полной праздношатающихся бывших «красных», «белых» и просто бандитов, авантюристов и беженцев, нищих и беспризорных. В этой клоаке потребовались годы, чтобы даже в условиях Новой экономической политики - НЭПа Москва стала приходить в себя, и москвички стали робко одеваться в меха. Робко, потому что раз шубка – значит буржуи. Да и жульё может вежливо попросить снять где-нибудь в подворотне. А меха – это главное, что знает и умеет Матвей Ринский. Вот почему в первые «московские» годы у него не так уж много было поводов для улыбок.
Но в последнее время, аданк Гот - спасибо Б-гу – дело у Матвея пошло: завоевал, наконец, авторитет у коллег, появилась клиентура, обращавшаяся именно к нему. Бася так любила, когда он, приходя, как-то по-своему, немного с юмором, улыбался – как будто вот сейчас отпустит на идиш очередную шутку или тихонько пропоёт.
Не отходя от двери, поцеловал жену, снял пиджак и повесил его на плечики, растянул и снял галстук. Галоши с туфлями заняли свою ячейку вместо тапочек. Над аккуратностью Моти по-доброму подтрунивала вся мишпоха – семья. Любое дело - по порядку, обстоятельно. Взял полотенце, пошёл умываться – только бы соседи не заняли ванну надолго. Можно было бы руки помыть в кухне, но это – не для него.
В кухне дэр шохн – сосед Матвей Ринский вообще старался не появляться: не в традициях мужчин его народа и его дома, тем более, что в общей кухне пяти семей было пять столов, пять полок, пять керосинок, пять хозяек… В кухню пошла Бася – разогревать обед мужу. Украинский борщ почти не покидал их меню, разве что в праздники – бульоны да в жару – холодные борщи. Конечно, это был не тот борщ, не чигиринский: и овощи не те, потерявшие по дороге к столице свежесть, да и состав не тот, не всегда всё купишь, а то и не по карману. Главное – чтобы самое необходимое: капуста, картошка, свёкла, лук, если повезёт – и морковка. Мясо – не всегда: то мяса нет, то денег, а то и того, и другого. Правда, в последнее время Матвей стал приносить, да и сама Бася, как девочка подросла и пошла в детсад, начала подрабатывать – брать швейную работу на дом, но не всегда на фабрике есть такая работа.
Принесла кастрюльку в комнату, приготовила всё к столу. Сами они с Раечкой ели по своему расписанию: Мотя часто задерживался, если была работа. Вот и сегодня припозднился. Матвей между тем из своего огромного кожаного портфеля, для солидности с ремнями впереди, извлекал «вещественные доказательства» относительного материального благополучия, завёрнутые в газету: ливерную колбасу, колбасный сыр… Затем – свежую газету «Известия». Раечка, внимательно следившая за руками отца, уже было разочарованно отвернулась, когда услышала:
- А нашй Рэйзэлэ – ойх а бисэлэ - тоже немного.
Откуда-то со дна всё того же «домашнего» отделения портфеля папа достал пакетик, скрученный воронкой тоже из газеты, только более интересной газеты, потому что в пакетике оказалось сразу несколько мармеладок!
- Мотэлэ, вус а ёнтэв айнт – что за праздник сегодня?
Дома, в своей комнатушке, они часто, забываясь, переходили по старой привычке на идиш. Но вообще-то старались говорить больше на русском, порой поправляя друг друга: хотя у них и так было почти московское произношение, но порой, особенно у Баси, с примесью украинско-еврейской местечковой напевности, и они и сами успешно избавлялись от неё, и следили, чтобы у Рэйзэлэ не появилась.
- Что делать, - говорил Матвей, - где живёшь, те и песни поёшь.
Песни они любили – и еврейские, и украинские, и русские. И слух был, и голос. А Бася и на гитаре могла подыграть. Но в квартире, когда-то принадлежавшей одной солидной чиновничьей семье, а потом разгороженной на комнатушки, перегородки заставляли приглушать даже нормальный разговор. И всё же , пока Рэйзэлэ подрастала, она не раз слышала, как отец вполголоса пел маме «А идише мамэ», а мама напевала дочурке то «А шэйнэ мэйдэлэ», то какую- нибудь украинскую или русскую песню.
Свою двенадцатиметровую комнатку с одним окном они снимали у старушки, сына которой с женой послали по партийной линии на Южный Урал, забронировав за ними жилплощадь, да там они и застряли на строительстве Магнитки. Комнатка была невесть какая, но всё-таки сухая, на третьем этаже, не то что у кройвим - родственников Моисея и Марьям Одиных в сыром полуподвале, где Марьям и дети всё время болели. Куда лучше условия были у Ушера и Жени Заславских, но они себе многое могли позволить: у Ушера был магазин, а из Жени получилась отличная портниха, и от заказчиц отбоя не было.

Матвей Ринский, 1930-е годы
Но Матвей с Басей считали, что и за то, что есть, надо благодарить Б-га, да и на власть у них пока обид не было: после ужасов погромов на Украине оказаться и, даст Б-г, прижиться в столице – только можно было мечтать. А то, что не успели они уехать вслед за матерью и сёстрами Баси в Америку, так ведь и они там пока мыкаются, работают по двенадцать часов с неграми на равных на швейных фабриках.
- Было бы о чём жалеть, - успокаивал Матвей жену, в душе понимая её: ведь в США оказались её мать, четыре сестры и брат, а из Одиных лишь она с сестрой Женей и братом Моисеем остались в России, когда и Америка ограничила иммиграцию, и Советский Союз захлопнул ворота перед эмигрантами.
Бася принесла второе – жаркое с картошкой, одно из любимых блюд Моти, памятных по отчему дому. Даже ещё и дольку свежего огурчика приложила – сегодня купила дочурке огурец и помидор. Матвей помидоры не ест совсем: у нас в Чигирине, говорит, их свиньям скармливали. Действительно, в хороший урожай с ними не знали, что делать. Но это у Ринских. А у них, Одиных, рады были наесться вдоволь да ещё и засолить на зиму. А насчёт свиней –так это шутка Моти: какие могли быть свиньи в те времена в еврейской семье, пусть и не шибко религиозной, но традиции соблюдавшей.
По- разному жили в Чигирине семьи солидного лесоторговца и скромного переплётчика. Но оба главы семьи погибли на равных от рук черносотенных бандитов. Здесь, в столице, по крайней мере на сегодня они защищены новой властью, у которой и в руководстве, и в органах наших соплеменников предостаточно. Подрастёт Рэйзэлэ – пойдёт учиться в институт – разве сами мы могли мечтать об этом? А младший брат Матвея – Меер, записанный теперь Майором Рынским, учится на равных с гоями в военном училище и станет красным командиром…
На третье – компот из сушёных фруктов, присланных из Кременчуга, от матери и сестёр Матвея. Конечно, в этом нужды не было, но приятно, что все эти тяжёлые годы не прервались семейные связи. Этот обмен посылками, передачами через проводников поездов между столицей и всем Союзом, между крупными городами и селом станет с годами важным фактором экономики, совсем не рациональным, но необходимым, поскольку бюрократическая система социалистической страны не справится со снабжением ни городов – продуктами, ни периферии – промтоварами.
После обеда самое время бы расслабиться, почитать газету. Последние действия властей немало тревожат его, занятого в частном секторе, как теперь это называется. Похоже, что власти всё глубже «копают» под частный капитал, пока – под крупные концессии, под иностранцев. Но уже в газетах всё чаще проскальзывают реплики и в адрес мелкого нэпмана: мол, пока страна, до предела напрягая свои могучие мускулы, трудится над претворением в жизнь великих планов большевиков – ГОЭЛРО, Беломор-Балта, Магнитки, нетрудовые элементы втихую делают свои делишки, обсев, как мухи, столицу, Ленинград… И так далее.

Бася Ринская, 1940-е годы
А то, что, не будь этих нэпманов, да и самого НЭПа, - что бы ела и во что бы куталась промозглыми зимами страна, и столица прежде всего, - об этом в газетах прочтёшь всё реже. Этот симптом очень настораживал Матвея. Похоже, что НЭП доживал своё. Но – что взамен? Для альтернативы нужны ресурсы: деньги, материалы, техника, люди… Что-то неясно, где всё это возьмут. Разве что отнимут и заставят. Ведь опыт уже есть: тот же Беломор-Балт, строящийся силами ЗК, да с таким «энтузиазмом», что он «увлёк» и некоторых больших литераторов. А, может быть, и они уже – подневольные?
Раечка достала шашки – иногда отец учил её разным играм. Матвей отодвинул газету и решил порадовать дочь, но тут дверь сначала толкнули, но крючок не поддался, и тогда - постучали. Собственно, одним из предназначений крючка было – приучить соседей хотя бы в дверь сначала стучать. Пришёл Захар Кузьмич, ему требовалась помощь в составлении ходатайства заводскому начальству. В квартире он снимал койку уже полгода и просил о предоставлении ему общежития. Пришлось шашки отложить.
Ринских в квартире уважали, и, наверное, не в последнюю очередь за их покладистость и безотказность. Бася никогда не участвовала в спорах на кухне, зато её всегда можно было попросить, к примеру, подкоротить или, наоборот, выпустить брючки ребёнку. Денег она не брала, и соседи обычно одаривали чем-нибудь Раечку, а Басю – хорошим отношением.
А у Матвея неплохо получалось с письмами и ходатайствами, причём главное, может быть и случайно, но уж больно высок был процент результативности написанных им бумаг. Учился он в еврейской гимназии, но, правда, ещё и у частных учителей: покойный отец на это средств не жалел. Теперь хороший русский язык и красивый почерк Матвею здорово пригодились. А в дальнейшем пригодятся ещё не раз в более серьёзных ситуациях…
Применять и совершенствовать свой русский им приходилось ежедневно; на идише они нередко говорили между собой, с родственниками, с знакомыми евреями. И не так часто, только по главным еврейским праздникам, удавалось Матвею и Басе побывать в ещё действующей главной синагоге Москвы на Моросейке. Новая власть всё жёстче теснила любую религию, и православную тоже. Храмы закрывались, разрушались или переоборудовались под клубы, предприятия. Оставляли единицы. Для иудеев, собственно, только главную и оставили.
В Песах или Рош-а-Шана Матвей с Басей одевали своё выходное – большого выбора у них не было. В сумочку складывали талит, кипу, соответствующий празднику молитвенник – всё это, включая несколько главных книг на иврите и идише, они привезли с собой из Чигирина. У входа в синагогу отец, как и все евреи в то время, распаковывал свои атрибуты, одевал и раскрывал и чинно входил в храм. Батя проходила на балкон для женщин. Приезжали в синагогу и Одины, и Заславские. Детей с собой, как правило, не брали: всё равно их негде было учить ни языкам, ни обычаям. А вот впечатлениями они могли потом поделиться, и как это им потом обернётся – кто мог сказать.
Иногда и дома Ринские устраивали себе «еврейские» дни, и уж точно – в дни поминовения отцов Матвея и Баси , Моисея и Иосифа – жертв кровавых погромов. В эти дни Бася зажигала свечи, и они горели весь день. Матвей одевал талит, кипу и читал молитвы на иврите, возобновляя в памяти язык.

Моисей и Мирьям Одины с Иосифом
В такие дни и в праздники Бася готовила традиционные еврейские блюда, чему учила её ещё мать: фаршированную рыбу, форшмак, холодец, бульон, фрикадельки, манделах, клёцки, кисло-сладкое мясо, печёнка, вареники, чоленты, цимесы… Это – только основные блюда, да и из них – далеко не все. Конечно, не всегда и не на всё были возможности. Часто по праздникам или семейным дням собиралась вся чигиринская родня. Встречались в те годы с удовольствием, не утратив ещё непосредственность, хотя после всего пережитого какая-то настороженность и неуверенность в завтрашнем дне поселилась в каждом, и неизбывно на всю оставшуюся жизнь.
Обо всём этом вспоминал и думал Матвей, пока почти механически писал соседу его ходатайство. Тот ушёл довольный, но время было потеряно, и Рэйзэлэ пора уже было спать. Шашки пришлось отложить. Пока Бася её укладывала, Матвей досмотрел газету. Наконец Бася освободилась, газета перешла к ней, и можно заняться делом. Матвей достал из «рабочего» отделения того же своего огромного портфеля пушистые шкурки - на сей раз это были чернобурки. Достал специальные металлические гребни, ножницы…Предстояло привести шкурки, заранее подобранные, в порядок, а завтра с утра передать этот будущий воротник заказчику, минуя всякие накладные. Что делать, государство слишком многого хотело и только теряло на этом непомерном налоге.

Рая Ринская, Иосиф и Клара Одины
Хотя великий пролетарский поэт и призывал: «Побольше ситчика моим комсомолкам!», но и р-р-революционной молодёжи зимой хотелось одеться тепло, уютно и красиво. И с каждым годом хотелось всё больше. Тем более, что НЭП в достатке предлагал и овчину, и кролика, а деньги есть – так и лису. А ещё – всё больше «бывших», ныне разорённых и отвергнутых новой властью или отвергающих её, продавали своё золото, сервизы, шубы. Так что у комиссионной торговли, в том числе и мехами, работы было предостаточно. Вот почему в тот вечер у Матвея Ринского, а вслед за ним и у его верной Баси было пока ещё отличное настроение.
Пока ещё… Впереди были тридцатые годы…

Михаил Ринский (972) (0)3-6161361 (972) (0)54-5529955
rinmik@gmail.com
mikhael_33@012.net.il

ПОХОРОНЫ СТАЛИНА (рассказ очевидца)

Михаил Ринский

"УЧИЛ ИДТИ ПО ЛЮДЯМ ОН"
рассказ очевидца

… Палачами стали друг для друга,
Позабыв о главных палачах…
Е. Евтушенко
Для нашей семьи год 1953-й был, как и предыдущий, и последующий, нелёгким, но хотя бы в одном отношении переломным. Смерть "вождя" позволила моему отцу вернуться домой с периферии, где ему пришлось искать пристанище в предшествующие годы. Отец вынужден был уехать из Москвы после того, как его, далёкого от политики специалиста по мехам, арестовали по подозрению в "космополитизме", и если бы не помощь его однополчанина, работавшего в органах, которого в войну, в числе других, отец вывел из окружения, - неизвестно, какое продолжение имел бы этот арест. Выпущенный, отец тут же покинул тогда Москву, и правильно сделал: им снова "поинтересовались" через несколько дней.
В начале 1953 года отец, уже тяжело больной лучевой болезнью, - высокую дозу он получил в конце войны на работе по обогащению урана – вернулся в Москву. Силы его таяли, и я, студент третьего курса Московского института инженеров транспорта, записавшись на приём к министру, получил разрешение на госпитализацию отца в транспортную больницу, к одному из немногих в то время специалистов по лучевой болезни профессору Касирскому. В это время продолжалась охота по поводу "дела врачей", фактически выходившая далеко за рамки этого "дела", и мы ожидали всего в любое время, несмотря на состояние отца. Между прочим, ко всему был готов и сам профессор Касирский, входивший в число консультантов советской властной элиты.
Тем не менее, смерть "вождя" 5 марта повергла в растерянность и ужас всю страну, и нас в том числе. Все, по "совковой", а может быть и не только совковой стадной ментальности были в шоке, а многие – что уж греха таить – и в горе. К исключениям относился мой отец, в любых ситуациях видимо невозмутимый и не теряющий самообладания, что не раз спасало его, в том числе в войну. При всеобщем вопросе: что теперь будет? – отец мог смело сказать: для него худшее уже произошло. Болезнь в то время была вообще неизлечимой, и всё, что мог сделать знаменитый профессор, - это насколько возможно продлить отцу жизнь.
Мне, 20-летнему студенту института, носившего в то время имя Сталина, как и многим в Союзе, было, что и за что спросить с властей, только мы такие умные сейчас, а тогда – кто и что понимал из нас, даже из переживших многое. А я – что? Ну, закрыли перед нами, потенциальными космополитами, двери медицинских институтов – пошёл в технический, всё равно прошёл. Угробили здоровье отцу, да ещё и больного вынудили на добровольную ссылку – ну так со многими было хуже: лагеря, туберкулёз и там же – смерть. Ну, "попёрли" меня из комсоргов - опять же сам виноват: отказался собирать ребят и исключать из комсомола Эльду Гловацкую за узкие джинсы. Спасибо, что самого не исключили, а то ведь автоматически и из института могли. А могли и просто за анекдот. Так что – спасибо партии, спасибо вождю.
Был у нас в семье и свой "враг народа" – дядя Наум, работавший в органах, а потом "пропавший без вести" в магаданских лагерях. В нашей семье были уверены, что никакой он не "враг", но тогда так на слуху было у каждого: "Лес рубят – щепки летят".
Но, с другой стороны, отец, несмотря ни на что, не раз напоминал, что в погромах от рук черносотенцев погибли оба моих деда, что только теперь его дети смогли, несмотря ни на что, получить высшее образование. Возможно, подчёркивая положительное, отец старался уберечь нас с сестрой от лишнего неосторожного слова, которого порой было достаточно. Но, скорей всего, он и думал так, взвешивая все "за" и "против".
Словом, когда уже 5-го поползла молва, пока меж близких друзей, а 6-го марта официально объявили о кончине Его, все мы, студенты, как и вся страна, были в искренней скорби. Все вспоминали только то, чего страна добилась, прежде всего – о победе в войне, и всё это по привычке ассоциировали с Его именем. Разве, и впрямь, не сказал Его злейший недруг Уинстон Черчилль: "Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомным оружием".
И изо дня в день все мы слышали подобное:
С песнями борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идёт!
И вот теперь – за кем? Все устремили взоры и помыслы к Москве, а мы, москвичи, бросились к нему, ища ответа.
Уже 6 марта к вечеру открылся доступ в Колонный зал Дома Союзов, пока ещё ограниченный. ? марта с утра объявили, что Комиссия по организации похорон во главе с Н.С. Хрущёвым назначила их на утро 9 марта.
7 марта утром, не представляя себе, как прощание с усопшим будет организовано, мы группой из нескольких студентов почему-то "вычислили" Трубную площадь, а может быть и кто подсказал – не помню. Сколько можно было, проехали трамваем, потом – пешком. Именно где-то на Трубной, как потом узнали, просачивавшиеся родники сливались в поток многочасовой очереди, и именно на Трубной давили насмерть и топтали людей.
Я, признаться, этого не видел. Наша компашка в толпу не вклинилась, а вдоль Бульварного кольца двинулась по внешнему тротуару в сторону Пушкинской площади. По дороге опрашивая себе подобных, пришли к логическому выводу, что скорее всего очередь должна неминуемо пройти по Пушкинской (ныне Большая Дмитровка) или Петровке. Значит, где-то между ними надо искать лазейку. Только – легко сказать…
По всей длине Бульварного кольца все улицы и дворы со стороны центра были наглухо перекрыты тяжёлыми грузовиками, где армейскими, где и самосвалами с песком и щебнем. Перед машинами и за ними – густые цепи милиции и солдат. Мороз был довольно крепкий, но мы как-то сгоряча его не очень замечали. На мне было довольно рыхлое пальтишко и шапка-папаха. Грубые ботинки с каким-то верхом из материала валенок, на толстых резиновых подошвах, с меховыми прокладками были тёплые, что спасёт пальцы моих ног от обморожения. Зато перемахивать через заборы в них было нелегко. Но вот вязаные перчатки были не из самых тёплых.
У въездов на Петровку и Пушкинскую буквально шла осада машин, непрерывная, не шумная, но жёсткая. Солдаты, стоя в кузовах машин, сбрасывали тех, кому удавалось прорваться сквозь "передний край обороны"на машины.. Мы рассудили, что нет смысла прорываться на эти улицы: позади машин было слишком много сил третьего эшелона. Нам впервые повезло, когда шумная многочисленная ватага попыталась прорваться в ворота одного из особняков. Солдаты бросились на помощь своим, и мы, приставив заранее припасённый ящик к забору, вчетвером успели перескочить, остальным не удалось. Мы тут же юркнули куда-то вглубь двора, преодолели ещё какой-то заборчик и оказались ,насколько помню, в Петровском проезде. В те послевоенные годы "задами" пробираться было куда легче, чем сейчас, но всё равно трудно.
Где подсаживая друг друга, где – подавая руку, мы каким-то постепенно добрались почти до театра Станиславского – театр Ромэн в этом здании поселится, кажется, позже. Примерно напротив было здание музыкального театра. Здесь перебегать Пушкинскую не имело смысла: дальнейший путь преградил бы комплекс Госпрокуратуры. Ещё несколько препятствий, в ходе преодоления которых мы " потеряли" ещё двоих, и вдвоём со Стасом мы всё-таки в Столешниковом. Ещё рывок через Пушкинскую, -и мы в той части Столешникова, откуда рукой подать до Театрального проезда, ныне вновь называемого Камергерским переулком. Прорываясь через Пушкинскую, видели толстую "змею" очереди, двигавшейся по правой её стороне ниже, но в неё прорваться прямо с улицы было немыслимо.
Тут мы и со Стасом как-то разминулись: он, вслед за кем-то, двинулся в сторону улицы Горького, ныне Тверской, не слушая моего предупреждения, что там можно упереться в тылы МХАТа. Я предпочёл, вслед за двумя ребятами, подняться по пожарной лестнице на крышу какого-то невысокого дома, спуститься с другой стороны, Холодные прутья лестницы обжигали руки даже через перчатки. Ещё манёвр – и я во дворе позади углового дома, где много лет размещался – сейчас не знаю - большой магазин канцелярских товаров. И вот здесь я попал в руки двух дюжих ментов.
Предвидя такую возможность, я заранее обдумал, что мне сказать. В конце Театрального проезда, где он продолжается улицей Кузнецкий мост, дом на углу Петровки известен мозаикой самого Врубеля на фасаде. В этом доме жила уважаемая семья, с которой мама дружила с эвакуации. Две престарелые женщины, в революцию приехавшие ей на помощь, были персональными пенсионерками, у них всегда были дефицитные лекарства, за которыми мама меня и послала к ним. Я назвал адрес: Кузнецкий мост 3. Назвал квартиру, телефон – всё это было у меня в записной книжке.
Менты, естественно, не очень поверили, но всё же, очевидно, решили, что у меня хоть какое-то алиби есть, а так как всё новые осаждавшие вылезали из подворотен, окон и дверей, они отпустили меня, предупредив, что всё равно к дому друзей мне через Пушкинскую никак не "перескочить".
И вот я на углу Театрального проезда и Пушкинской улицы, по которой, на этом её участке, медленно движется очередь в сторону Дома Союзов. Но она отсечена от Театрального проезда стоящими вплотную друг к другу армейскими грузовиками – всё так же, как на Цветном бульваре, только здесь и солдат гораздо больше по обе стороны машин и на машинах, и осада идёт непрерывно и куда более ожесточённо. Разгорячённые, буквально озверевшие солдаты безжалостно ведут рукопашный бой, отбрасывая от машин осаждающих и сбрасывая тех, кому удалось подняться на подножку или колесо. Я тоже попытался вскочить на подножку, но, сброшенный на гранитную промороженную брусчатку мостовой, больно ударившись, по счастью, догадался заползти под машину, иначе рисковал быть затоптанным сражающимися. Дело было не только в опасности для жизни и здоровья, а не менее важно – в том унижении для меня и всех "действующих лиц" – зверски растоптать человека на похоронах. Унижение у меня всегда сопоставимо со смертью. Тогда я себе представить не мог, что, может быть, именно в это время происходит подобное.
Под машиной все вакансии были заняты, так что мне пришлось буквально втиснуться между замерзающими на льду и брусчатке, отполированных нашими телами. Не менее получаса я, вконец окоченевший, пролежал под машиной, не имея возможности ни продвинуться вперёд, к очереди, ни вылезти назад, чтобы не растоптали. Наконец, впереди лежащему то ли удалось выскочить в очередь, то ли его выволокли солдаты. Во всяком случае, я тут же поспешил заполнить вакуум и оказался на "передовой позиции", видя перед собой сапоги плотной шеренги солдат и за ними – ноги счастливчиков в очереди. Иногда солдаты нагибались, пытаясь схватить и вытащить из-под машины высовывающихся, а то и просто ударить сапогом – поэтому мы под машиной были настороже и не приближались к краю.
В своём хилом пальтишке и перчатках я бы, возможно, вообще плохо кончил, но мне повезло: кому-то в очереди стало плохо, солдатские сапоги перед нами углубились на минуту в толпу, - и я и кто-то ещё рядом успели выскочить из-под машины и "затесаться" в очереди. Люди в очереди помогали нам, тут же протолкнув нас вперёд, подальше от места "прорыва". Да и сами солдатики в цепи не стали нас ловить. Тут же кто-то дал мне кусок хлеба – чая ни у кого в термосах не осталось, да и далеко не все принесли с собой. Очевидно, меня уже начало лихорадить и вид был соответствующий – кто-то растёр мне закоченевшие пальцы.
Остававшееся расстояние в несколько сот метров до Колонного зала мы в очереди "преодолевали", наверное, не меньше часа, а скорей всего – дольше. Я после всех "подвигов" и переохлаждения на ледяной брусчатке под машиной, а ещё и не евший с утра - не считая куска хлеба в очереди – был в каком-то полусонном состоянии, плохо воспринимая разговоры окружающих. Помню только, что говорили о достоинствах усопшего, и ещё я, ещё неотёсанный студент-"технарь", в этой скорбной очереди узнал от кого-то о том, что здание Колонного зала проектировал великий архитектор Казаков и что теперь оно вынуждено служить, помимо основного назначения, для отпевания сильных мира сего. И ещё в очереди узнал о смерти композитора С. Прокофьева того же 5 марта, но для этого сообщения в газетах нашлось место только на последних страницах: все газеты практически целиком были отданы траурным статьям, стихам, интервью только на одну тему.
И вот мы, наконец, у входа в Колонный зал. Кто-то подталкивает меня, и, догадавшись, я снимаю свою папаху. Траурная музыка сразу настраивает на скорбь. В этом зале я бывал десятки раз, начиная с детских лет, по разным праздничным поводам и на классических концертах. Сейчас его трудно было узнать: величественные колонны и уникальные люстра задрапированы красным и чёрным. Но всё это воспринималось, как фон. Глаза невольно искали и затем уже неотрывно смотрели на человека в гробу, вознесённом так, что видели только профиль лица, куда более полного, чем привыкли видеть на портретах. Маршальская форма, подушечки с орденами, и цветы, цветы – это всё, что запомнилось. Помню – стоял почётный караул, охрана. Но совершенно не помню, кто был в это время в почётном карауле. Непосредственно у гроба были две женщины, кто – не знаю: в те годы мы по многочисленным портретам знали вождей, но не их родственников. Да и вглядывались мы все в одно лицо.
В зале никто очередь не подгонял, но плотной она здесь не была. Хотя и соблюдая подобающий темп, но прошли мы сравнительно быстро. В очереди были сдержанные всхлипы и стоны, но рыданий не слыхал, а может быть – состояние было такое, что не воспринимал.
Но вот и выход. Поток выходящих направляется верёвочным ограждением и более редкими шеренгами солдат. И вдруг я обнаружил, что наш поток параллелен на каком-то небольшом участке очереди входящих, отделённый верёвками и солдатами, в основном стоящими лицом к входящим. Несмотря на то, что меня уже к этому времени трясла, всё усиливаясь, дрожь, а эйфория от успеха операции прошла ещё в очереди, - как в 20 лет не воспользоваться возможностью ещё раз самоутвердиться. Ещё после первого успеха поняв, что солдатам в цепи приказано лично не преследовать нарушителей – для этого был "второй эшелон", а его в этом месте не было, - я поднырнул под верёвку, не коснувшись солдат в шеренге, и оказался в очереди почти у входа. И хотя в этот раз я не был принят так доброжелательно и заботливо, скорей наоборот, но мысли людей уже были устремлены к предстоящему видению, и меня не "сдали", хотя это было бы справедливо.
Таким образом, я дважды имел "счастье" проститься с "вождём", на зависть моим друзьям и однокурсникам, и не пытавшимся (а, может быть, и не стремившимся, но таких тогда было мало) отдать последние почести всеобщему в то время кумиру. Во второй раз я попытался более внимательно обозреть зал, запечатлеть в памяти какие-то детали, но память мало что сохранила, да и прошло уже более полувека. Запомнилось только, что на смену караулу штатских встали военные, сплошь с широкими маршальскими погонами – вот и всё.
По обозначенному милицией коридору для "выполнивших долг" дошёл до метро "Площадь революции" и, пытаясь согреться, бегом сбежал по эскалатору на станцию. Пока добрался до своего дома, чувствовал, что ломает всё больше. Две недели после этих горе-приключений провёл я в постели с температурой за 39 градусов с диагнозом: "Воспаление лёгких" и выкарабкался благодаря молодости и антибиотикам, полученным от тех самых старушек-американок из дома с мозаикой Врубеля на Кузнецком мосту.
До и ещё несколько дней после похорон газеты со страницами целиком в траурных рамках были полны прощальных статей и стихов. В то время они, декларативные и большей частью не глубокие, воспринимались нами чистосердечно. Мне, например, запомнилось написанное Львом Ошаниным:
Когда мы возле гроба проходили,
В последний раз прощаясь молча с ним,
Мы вспоминали о великой силе
Того, кто тих сейчас и недвижим…
Далее – так же поверхностно, привычными клише. Даже у мастеров – в таком же духе, потому что за долгие годы культа выработались стереотипы, которые нарушать было небезопасно, да и жизнь Его была за семью замками даже для культурной элиты, рассказать ей было нечего. Автор в те годы
Выходя из Колонного зала, да и ещё длительное время после этого тяжёлого во всех отношениях дня я, конечно, не знал о жертвах в давке людей, о чём так сочно напишет Е. Евтушенко:
На этой Трубной, пенящейся, страшной,
Где стиснули людей грузовики,
За жизнь дрались, как будто в рукопашной,
И под ногами гибли старики.
Сейчас, более чем через полвека после недоброй памяти похорон "вождя", я, вспоминая это событие, думаю, что, с одной стороны, знай я заранее, какие унизительные перипетии и жертвы предстоят москвичам и мне в том числе, я вряд ли бы, как и многие, принял участие в этом памятном для истории событии. А с другой стороны - не надо стыдиться своих поступков, соответствующих конкретному состоянию истории и общества. Тем более, что был живым свидетелем одного из кульминационных моментов, знаковых событий, о котором трудно сказать лучше того же Е. Евтушенко:
Напраслиной вождя не обессудим,
Но суд произошёл в день похорон,
Когда шли люди к Сталину по людям,
А их учил идти по людям он.

Михаил Ринский (972) (0)3-6161361 (972) (0)54-55299
rinmik@gmail.com
mikhael_33@012.net.il