ПОХОРОНЫ СТАЛИНА (рассказ очевидца)

Михаил Ринский

"УЧИЛ ИДТИ ПО ЛЮДЯМ ОН"
рассказ очевидца

… Палачами стали друг для друга,
Позабыв о главных палачах…
Е. Евтушенко
Для нашей семьи год 1953-й был, как и предыдущий, и последующий, нелёгким, но хотя бы в одном отношении переломным. Смерть "вождя" позволила моему отцу вернуться домой с периферии, где ему пришлось искать пристанище в предшествующие годы. Отец вынужден был уехать из Москвы после того, как его, далёкого от политики специалиста по мехам, арестовали по подозрению в "космополитизме", и если бы не помощь его однополчанина, работавшего в органах, которого в войну, в числе других, отец вывел из окружения, - неизвестно, какое продолжение имел бы этот арест. Выпущенный, отец тут же покинул тогда Москву, и правильно сделал: им снова "поинтересовались" через несколько дней.
В начале 1953 года отец, уже тяжело больной лучевой болезнью, - высокую дозу он получил в конце войны на работе по обогащению урана – вернулся в Москву. Силы его таяли, и я, студент третьего курса Московского института инженеров транспорта, записавшись на приём к министру, получил разрешение на госпитализацию отца в транспортную больницу, к одному из немногих в то время специалистов по лучевой болезни профессору Касирскому. В это время продолжалась охота по поводу "дела врачей", фактически выходившая далеко за рамки этого "дела", и мы ожидали всего в любое время, несмотря на состояние отца. Между прочим, ко всему был готов и сам профессор Касирский, входивший в число консультантов советской властной элиты.
Тем не менее, смерть "вождя" 5 марта повергла в растерянность и ужас всю страну, и нас в том числе. Все, по "совковой", а может быть и не только совковой стадной ментальности были в шоке, а многие – что уж греха таить – и в горе. К исключениям относился мой отец, в любых ситуациях видимо невозмутимый и не теряющий самообладания, что не раз спасало его, в том числе в войну. При всеобщем вопросе: что теперь будет? – отец мог смело сказать: для него худшее уже произошло. Болезнь в то время была вообще неизлечимой, и всё, что мог сделать знаменитый профессор, - это насколько возможно продлить отцу жизнь.
Мне, 20-летнему студенту института, носившего в то время имя Сталина, как и многим в Союзе, было, что и за что спросить с властей, только мы такие умные сейчас, а тогда – кто и что понимал из нас, даже из переживших многое. А я – что? Ну, закрыли перед нами, потенциальными космополитами, двери медицинских институтов – пошёл в технический, всё равно прошёл. Угробили здоровье отцу, да ещё и больного вынудили на добровольную ссылку – ну так со многими было хуже: лагеря, туберкулёз и там же – смерть. Ну, "попёрли" меня из комсоргов - опять же сам виноват: отказался собирать ребят и исключать из комсомола Эльду Гловацкую за узкие джинсы. Спасибо, что самого не исключили, а то ведь автоматически и из института могли. А могли и просто за анекдот. Так что – спасибо партии, спасибо вождю.
Был у нас в семье и свой "враг народа" – дядя Наум, работавший в органах, а потом "пропавший без вести" в магаданских лагерях. В нашей семье были уверены, что никакой он не "враг", но тогда так на слуху было у каждого: "Лес рубят – щепки летят".
Но, с другой стороны, отец, несмотря ни на что, не раз напоминал, что в погромах от рук черносотенцев погибли оба моих деда, что только теперь его дети смогли, несмотря ни на что, получить высшее образование. Возможно, подчёркивая положительное, отец старался уберечь нас с сестрой от лишнего неосторожного слова, которого порой было достаточно. Но, скорей всего, он и думал так, взвешивая все "за" и "против".
Словом, когда уже 5-го поползла молва, пока меж близких друзей, а 6-го марта официально объявили о кончине Его, все мы, студенты, как и вся страна, были в искренней скорби. Все вспоминали только то, чего страна добилась, прежде всего – о победе в войне, и всё это по привычке ассоциировали с Его именем. Разве, и впрямь, не сказал Его злейший недруг Уинстон Черчилль: "Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомным оружием".
И изо дня в день все мы слышали подобное:
С песнями борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идёт!
И вот теперь – за кем? Все устремили взоры и помыслы к Москве, а мы, москвичи, бросились к нему, ища ответа.
Уже 6 марта к вечеру открылся доступ в Колонный зал Дома Союзов, пока ещё ограниченный. ? марта с утра объявили, что Комиссия по организации похорон во главе с Н.С. Хрущёвым назначила их на утро 9 марта.
7 марта утром, не представляя себе, как прощание с усопшим будет организовано, мы группой из нескольких студентов почему-то "вычислили" Трубную площадь, а может быть и кто подсказал – не помню. Сколько можно было, проехали трамваем, потом – пешком. Именно где-то на Трубной, как потом узнали, просачивавшиеся родники сливались в поток многочасовой очереди, и именно на Трубной давили насмерть и топтали людей.
Я, признаться, этого не видел. Наша компашка в толпу не вклинилась, а вдоль Бульварного кольца двинулась по внешнему тротуару в сторону Пушкинской площади. По дороге опрашивая себе подобных, пришли к логическому выводу, что скорее всего очередь должна неминуемо пройти по Пушкинской (ныне Большая Дмитровка) или Петровке. Значит, где-то между ними надо искать лазейку. Только – легко сказать…
По всей длине Бульварного кольца все улицы и дворы со стороны центра были наглухо перекрыты тяжёлыми грузовиками, где армейскими, где и самосвалами с песком и щебнем. Перед машинами и за ними – густые цепи милиции и солдат. Мороз был довольно крепкий, но мы как-то сгоряча его не очень замечали. На мне было довольно рыхлое пальтишко и шапка-папаха. Грубые ботинки с каким-то верхом из материала валенок, на толстых резиновых подошвах, с меховыми прокладками были тёплые, что спасёт пальцы моих ног от обморожения. Зато перемахивать через заборы в них было нелегко. Но вот вязаные перчатки были не из самых тёплых.
У въездов на Петровку и Пушкинскую буквально шла осада машин, непрерывная, не шумная, но жёсткая. Солдаты, стоя в кузовах машин, сбрасывали тех, кому удавалось прорваться сквозь "передний край обороны"на машины.. Мы рассудили, что нет смысла прорываться на эти улицы: позади машин было слишком много сил третьего эшелона. Нам впервые повезло, когда шумная многочисленная ватага попыталась прорваться в ворота одного из особняков. Солдаты бросились на помощь своим, и мы, приставив заранее припасённый ящик к забору, вчетвером успели перескочить, остальным не удалось. Мы тут же юркнули куда-то вглубь двора, преодолели ещё какой-то заборчик и оказались ,насколько помню, в Петровском проезде. В те послевоенные годы "задами" пробираться было куда легче, чем сейчас, но всё равно трудно.
Где подсаживая друг друга, где – подавая руку, мы каким-то постепенно добрались почти до театра Станиславского – театр Ромэн в этом здании поселится, кажется, позже. Примерно напротив было здание музыкального театра. Здесь перебегать Пушкинскую не имело смысла: дальнейший путь преградил бы комплекс Госпрокуратуры. Ещё несколько препятствий, в ходе преодоления которых мы " потеряли" ещё двоих, и вдвоём со Стасом мы всё-таки в Столешниковом. Ещё рывок через Пушкинскую, -и мы в той части Столешникова, откуда рукой подать до Театрального проезда, ныне вновь называемого Камергерским переулком. Прорываясь через Пушкинскую, видели толстую "змею" очереди, двигавшейся по правой её стороне ниже, но в неё прорваться прямо с улицы было немыслимо.
Тут мы и со Стасом как-то разминулись: он, вслед за кем-то, двинулся в сторону улицы Горького, ныне Тверской, не слушая моего предупреждения, что там можно упереться в тылы МХАТа. Я предпочёл, вслед за двумя ребятами, подняться по пожарной лестнице на крышу какого-то невысокого дома, спуститься с другой стороны, Холодные прутья лестницы обжигали руки даже через перчатки. Ещё манёвр – и я во дворе позади углового дома, где много лет размещался – сейчас не знаю - большой магазин канцелярских товаров. И вот здесь я попал в руки двух дюжих ментов.
Предвидя такую возможность, я заранее обдумал, что мне сказать. В конце Театрального проезда, где он продолжается улицей Кузнецкий мост, дом на углу Петровки известен мозаикой самого Врубеля на фасаде. В этом доме жила уважаемая семья, с которой мама дружила с эвакуации. Две престарелые женщины, в революцию приехавшие ей на помощь, были персональными пенсионерками, у них всегда были дефицитные лекарства, за которыми мама меня и послала к ним. Я назвал адрес: Кузнецкий мост 3. Назвал квартиру, телефон – всё это было у меня в записной книжке.
Менты, естественно, не очень поверили, но всё же, очевидно, решили, что у меня хоть какое-то алиби есть, а так как всё новые осаждавшие вылезали из подворотен, окон и дверей, они отпустили меня, предупредив, что всё равно к дому друзей мне через Пушкинскую никак не "перескочить".
И вот я на углу Театрального проезда и Пушкинской улицы, по которой, на этом её участке, медленно движется очередь в сторону Дома Союзов. Но она отсечена от Театрального проезда стоящими вплотную друг к другу армейскими грузовиками – всё так же, как на Цветном бульваре, только здесь и солдат гораздо больше по обе стороны машин и на машинах, и осада идёт непрерывно и куда более ожесточённо. Разгорячённые, буквально озверевшие солдаты безжалостно ведут рукопашный бой, отбрасывая от машин осаждающих и сбрасывая тех, кому удалось подняться на подножку или колесо. Я тоже попытался вскочить на подножку, но, сброшенный на гранитную промороженную брусчатку мостовой, больно ударившись, по счастью, догадался заползти под машину, иначе рисковал быть затоптанным сражающимися. Дело было не только в опасности для жизни и здоровья, а не менее важно – в том унижении для меня и всех "действующих лиц" – зверски растоптать человека на похоронах. Унижение у меня всегда сопоставимо со смертью. Тогда я себе представить не мог, что, может быть, именно в это время происходит подобное.
Под машиной все вакансии были заняты, так что мне пришлось буквально втиснуться между замерзающими на льду и брусчатке, отполированных нашими телами. Не менее получаса я, вконец окоченевший, пролежал под машиной, не имея возможности ни продвинуться вперёд, к очереди, ни вылезти назад, чтобы не растоптали. Наконец, впереди лежащему то ли удалось выскочить в очередь, то ли его выволокли солдаты. Во всяком случае, я тут же поспешил заполнить вакуум и оказался на "передовой позиции", видя перед собой сапоги плотной шеренги солдат и за ними – ноги счастливчиков в очереди. Иногда солдаты нагибались, пытаясь схватить и вытащить из-под машины высовывающихся, а то и просто ударить сапогом – поэтому мы под машиной были настороже и не приближались к краю.
В своём хилом пальтишке и перчатках я бы, возможно, вообще плохо кончил, но мне повезло: кому-то в очереди стало плохо, солдатские сапоги перед нами углубились на минуту в толпу, - и я и кто-то ещё рядом успели выскочить из-под машины и "затесаться" в очереди. Люди в очереди помогали нам, тут же протолкнув нас вперёд, подальше от места "прорыва". Да и сами солдатики в цепи не стали нас ловить. Тут же кто-то дал мне кусок хлеба – чая ни у кого в термосах не осталось, да и далеко не все принесли с собой. Очевидно, меня уже начало лихорадить и вид был соответствующий – кто-то растёр мне закоченевшие пальцы.
Остававшееся расстояние в несколько сот метров до Колонного зала мы в очереди "преодолевали", наверное, не меньше часа, а скорей всего – дольше. Я после всех "подвигов" и переохлаждения на ледяной брусчатке под машиной, а ещё и не евший с утра - не считая куска хлеба в очереди – был в каком-то полусонном состоянии, плохо воспринимая разговоры окружающих. Помню только, что говорили о достоинствах усопшего, и ещё я, ещё неотёсанный студент-"технарь", в этой скорбной очереди узнал от кого-то о том, что здание Колонного зала проектировал великий архитектор Казаков и что теперь оно вынуждено служить, помимо основного назначения, для отпевания сильных мира сего. И ещё в очереди узнал о смерти композитора С. Прокофьева того же 5 марта, но для этого сообщения в газетах нашлось место только на последних страницах: все газеты практически целиком были отданы траурным статьям, стихам, интервью только на одну тему.
И вот мы, наконец, у входа в Колонный зал. Кто-то подталкивает меня, и, догадавшись, я снимаю свою папаху. Траурная музыка сразу настраивает на скорбь. В этом зале я бывал десятки раз, начиная с детских лет, по разным праздничным поводам и на классических концертах. Сейчас его трудно было узнать: величественные колонны и уникальные люстра задрапированы красным и чёрным. Но всё это воспринималось, как фон. Глаза невольно искали и затем уже неотрывно смотрели на человека в гробу, вознесённом так, что видели только профиль лица, куда более полного, чем привыкли видеть на портретах. Маршальская форма, подушечки с орденами, и цветы, цветы – это всё, что запомнилось. Помню – стоял почётный караул, охрана. Но совершенно не помню, кто был в это время в почётном карауле. Непосредственно у гроба были две женщины, кто – не знаю: в те годы мы по многочисленным портретам знали вождей, но не их родственников. Да и вглядывались мы все в одно лицо.
В зале никто очередь не подгонял, но плотной она здесь не была. Хотя и соблюдая подобающий темп, но прошли мы сравнительно быстро. В очереди были сдержанные всхлипы и стоны, но рыданий не слыхал, а может быть – состояние было такое, что не воспринимал.
Но вот и выход. Поток выходящих направляется верёвочным ограждением и более редкими шеренгами солдат. И вдруг я обнаружил, что наш поток параллелен на каком-то небольшом участке очереди входящих, отделённый верёвками и солдатами, в основном стоящими лицом к входящим. Несмотря на то, что меня уже к этому времени трясла, всё усиливаясь, дрожь, а эйфория от успеха операции прошла ещё в очереди, - как в 20 лет не воспользоваться возможностью ещё раз самоутвердиться. Ещё после первого успеха поняв, что солдатам в цепи приказано лично не преследовать нарушителей – для этого был "второй эшелон", а его в этом месте не было, - я поднырнул под верёвку, не коснувшись солдат в шеренге, и оказался в очереди почти у входа. И хотя в этот раз я не был принят так доброжелательно и заботливо, скорей наоборот, но мысли людей уже были устремлены к предстоящему видению, и меня не "сдали", хотя это было бы справедливо.
Таким образом, я дважды имел "счастье" проститься с "вождём", на зависть моим друзьям и однокурсникам, и не пытавшимся (а, может быть, и не стремившимся, но таких тогда было мало) отдать последние почести всеобщему в то время кумиру. Во второй раз я попытался более внимательно обозреть зал, запечатлеть в памяти какие-то детали, но память мало что сохранила, да и прошло уже более полувека. Запомнилось только, что на смену караулу штатских встали военные, сплошь с широкими маршальскими погонами – вот и всё.
По обозначенному милицией коридору для "выполнивших долг" дошёл до метро "Площадь революции" и, пытаясь согреться, бегом сбежал по эскалатору на станцию. Пока добрался до своего дома, чувствовал, что ломает всё больше. Две недели после этих горе-приключений провёл я в постели с температурой за 39 градусов с диагнозом: "Воспаление лёгких" и выкарабкался благодаря молодости и антибиотикам, полученным от тех самых старушек-американок из дома с мозаикой Врубеля на Кузнецком мосту.
До и ещё несколько дней после похорон газеты со страницами целиком в траурных рамках были полны прощальных статей и стихов. В то время они, декларативные и большей частью не глубокие, воспринимались нами чистосердечно. Мне, например, запомнилось написанное Львом Ошаниным:
Когда мы возле гроба проходили,
В последний раз прощаясь молча с ним,
Мы вспоминали о великой силе
Того, кто тих сейчас и недвижим…
Далее – так же поверхностно, привычными клише. Даже у мастеров – в таком же духе, потому что за долгие годы культа выработались стереотипы, которые нарушать было небезопасно, да и жизнь Его была за семью замками даже для культурной элиты, рассказать ей было нечего. Автор в те годы
Выходя из Колонного зала, да и ещё длительное время после этого тяжёлого во всех отношениях дня я, конечно, не знал о жертвах в давке людей, о чём так сочно напишет Е. Евтушенко:
На этой Трубной, пенящейся, страшной,
Где стиснули людей грузовики,
За жизнь дрались, как будто в рукопашной,
И под ногами гибли старики.
Сейчас, более чем через полвека после недоброй памяти похорон "вождя", я, вспоминая это событие, думаю, что, с одной стороны, знай я заранее, какие унизительные перипетии и жертвы предстоят москвичам и мне в том числе, я вряд ли бы, как и многие, принял участие в этом памятном для истории событии. А с другой стороны - не надо стыдиться своих поступков, соответствующих конкретному состоянию истории и общества. Тем более, что был живым свидетелем одного из кульминационных моментов, знаковых событий, о котором трудно сказать лучше того же Е. Евтушенко:
Напраслиной вождя не обессудим,
Но суд произошёл в день похорон,
Когда шли люди к Сталину по людям,
А их учил идти по людям он.

Михаил Ринский (972) (0)3-6161361 (972) (0)54-55299
rinmik@gmail.com
mikhael_33@012.net.il