Михаил Ринский
МОСКВА, СЕНТЯБРЬ 1939 года
( ОДИН ДЕНЬ СЕМЬИ)
Сегодня в семье – праздник: отец решил, наконец, устроить себе выходной. А это бывает так редко: надо зарабатывать, пока есть возможность. Как там на идише: «Вер эс из фойл, от нит ин мотл» - «кто ленив, тому нечего есть». Но ведь и домашние дела кому-то надо сделать. По выходным у него, меховщика, самая работа, поэтому его выходной – сегодня, в понедельник. Надо успеть подремонтировать там-сям, перекопать цветник и огородик, пока не начались заморозки. Много чего надо, ведь Матвей Ринский теперь - домовладелец, а не квартиросъёмщик, как было до последнего времени. Если точнее, то какой он «домовладелец»: две маленьких комнатушки в одноэтажном доме на четыре семьи, общая кухонька с ещё одной семьёй соседей, да общий дворик с этой семьёй соток на пять. Конечно, он бы предпочёл продолжать снимать комнату в центре Москвы, как лет восемь назад, а не ездить по два часа на работу из этого подмосковного Перова, но что поделаешь? «Против лома нет приёма». Их заставили.
Волны новых и новых компаний прокатывались по всё ещё бурлившему морю послереволюционной бывшей Российской империи. Часто новые волны, накатываясь, разбивали отступавшие, не успевшие сделать своё дело, но ослабевшие и уже ненужные. В начале тридцатых одной из этих новых цунами, рождённых кремлёвским вулканом, смыло из Москвы мелкого частника, ещё недавно, на гребнях волн НЭПа, поощрявшегося народной властью. Десятки тысяч торговцев и ремесленников, снабжавших и обслуживавших миллионную Москву в годы всероссийского голода и разрухи, были под лозунгом «ограничения и вытеснения» выселены из Москвы. Некоторые решили уехать подальше от столицы, справедливо считая, что покоя в ней не будет. Ушер и Женя Заславские с сыном Иосифом – так те ещё раньше уехали в спокойный курортный городок Славянск под Донецком: Ушер стал и там работать в магазине, а Женя, хорошая портниха, отбоя не имела от заказчиков.
Но большинство подыскали себе крыши над головой в ближнем Подмосковье и попытались найти себе новые или сохранить прежние ячейки приложения труда. Большинство выселенных продолжают работать в Москве и на Москву. Власти от этого очередного «мероприятия» выиграли разве только то, что освободили какое-то количество «жилплощади» для тех своих друзей и родственников, которых спешили «прописать» и устроить в столице. Впрочем, так делали и делают всегда и все обретшие власть, независимо от страны и строя, от мала до велика.
Матвей как работал в центре столицы, так и продолжает: меха продают и покупают большей частью люди из центральных районов. Из-за границы меха отличного качества привозят дипломаты, артисты, академики – те, кому ещё разрешён въезд – выезд. А ещё продают те ныне обездоленные, у кого ещё что-то осталось.
А в Москве уже достаточно людей с деньгами, желающих утеплиться и красиво приодеться. Столько развелось новых советских бюрократов, «прозаседавшихся», как их называл талантливый самоубийца. Говорят, там, за океаном, Троцкий книгу написал о перерождении в СССР революционного духа в бюрократический. А где бюрократия - там стяжательство. Так что работы меховщику в Москве хватает. Вот только нелегко добраться до неё: до станции километра два пешком, а в непогоду – на тряском автобусике, оборудованном на базе грузовика. Более комфортных не хватает и для крупных городов. Затем полчаса на пригородном поезде, а недавно электричку пустили. А потом ещё и полчаса на метро – первые очереди его построили как раз от Казанского и Курского вокзалов к центру.
Перово – городок из самых ближайших к Москве и, поговаривают, рано или поздно она его поглотит. К тому же здесь для детей – раздолье: зелень, чистый воздух – дача не нужна. Тишина: их переулок с революционным названием Безбожный – узкий, машина едва проедет. Старая часть дома с шестью окнами и двумя террасами по фасаду с виду выглядят неплохо: стена – свежеокрашенная, обшитая «вагонкой». Но под деревянной обшивкой - глинобитная стена, хорошая для тёплой Украины, но не для холодного и сырого московского климата. Конечно, не мешало бы потеплее, да и попросторнее. Но, во-первых, как говорят по-русски, «по одёжке протягивай ножки». Во-вторых, как говорят на идише, «бэсер а бисл, эйдер горнит» - «лучше немного, чем ничего». В-третьих, к этому дому уже привыкли за несколько лет, прожитых в этих комнатках. Здесь родился шесть лет назад младшенький – Мишка, а Рае уже все четырнадцать – невеста!
Матвей РинскийБыл бы Матвей не частником, а пролетарием, его бы, во-первых, не выселили из Москвы, а во-вторых, может быть, и дали какую комнатушку – не в центре, конечно. Вот как Моисею, брату Баси, трудящемуся химзавода, «предоставили» комнатку метров четырнадцать в общей квартирке, в бывшем двухэтажном бараке, построенном для строителей канала Москва – Волга и после окончания строительства переданном городу. Одна комнатушка на четверых, без удобств, но всё-таки не бывший сырой подвал – Моисей рад и этому.
С утра Бася отправила детей в школу и детсад, а сама пошла по магазинам: их здесь немного, но в одном «дают» одно, в другом – другое, и в каждом – очереди. Вот такая пока жизнь. Матвей понимает: обстановка сейчас тревожная. Немцы 1 сентября напали на Польшу и в несколько дней раздавили её. Как говорят, Красная армия – в полной готовности. Неспокойно и на финской границе, и с японцами. Матвей тревожится за брата Меера, командираКрасной армии: он на Дальнем Востоке, отличился в боях с японцами, получил ордена. Но - кто знает, как там с ними дальше будет? Ведь вытеснили же японцы Советский Союз из Маньчжурии. В общем, приходится стране быть в готовности и на западе, и на востоке. Трудности понятны.
Непонятно многое другое. Вот на днях к нему заходил сам Веня Зускин – кое-что принёс: деньги, говорит, нужны. Установка, говорит, есть: немцев не задевать. Они сажают, убивают, вешают коммунистов и евреев – вот уже и из Польши поступают первые вести, а их – ни словом не обидь! Странная ситуация, говорит. Боятся наши их, что ли? Не хотят связываться? Как в поговорке на идише: «Фун мазл биз шлимазл из эйн шпан, абер цурик из а вайтер вэг» - от счастья к несчастью один шаг, но назад – долгий путь». Мудрый Зускин, молодой ещё, но умный. И талантливый: недаром уже Народный артист в сорок лет. Михоэлс его любит.
И с нами, евреями, говорит, откат идёт какой-то. Ну, Троцкий для Сталина соперником был – тут всё ясно. Ну, Ягоду, так же как потом и Ежова, убрал «сам» – туда им, палачам, и дорога. Хотя – а он-то где был? Розенфельда-Каменева, как и Родомысльского-Зиновьева, - их-то за что? Никто из моих друзей, говорит Веня, не может себе представить, особенно последнего – что они могли быть в сговоре с Троцким. А из органов скольких поизгоняли, а то и того хуже: отправили неизвестно куда. Правда, среди «врагов народа»не только наши: тут и Бухарин, и…
Матвей обычно уклонялся от излишне откровенных разговоров и редко задавал вопросы: он уже знал, какие методы применяют в НКВД и знал, что одного упоминания кого-либо было достаточно для его ареста. Он давно убедился: люди искусства любят в свободное время поговорить, не всегда задумываясь о последствиях, а то и просто увлекаясь, любуясь собственным красноречием. Перебивать порой было неудобно, и поэтому он знал о многих многое, а из последних слухов его особенно смутили аресты среди армейских командиров. Были два человека, кому он мог бы задать вопрос, а то и поделиться мнением: Вениамин Зускин и Александр Мелик-Пашаев, молодой талантливый музыкант. Но с Веней было интересней: беседы у них всегда велись на идише, а Матвей любил язык своего детства. Сашу же Матвей не раз предупреждал – не злоупотреблять языком. «Да что там, «вождь» нас любит!». И впрямь, музыкантов - классиков НКВД не трогал.
Меер Рынский, младший брат Матвея, командир Красной армии. 30-е годы.- Эс зол зих горнит трефн, вос эс кон зих трефн – пусть совсем не случится то, что может случиться, - пожелал Зускин, уходя. Кто мог тогда предвидеть на десяток лет вперёд, что случится с Михоэлсом и с ним самим…
Матвей успел починить забор и вскопать часть огорода, когда пришла Бася. В очередях говорили о предстоящей войне: никто точно не знал когда и где, но в том, что война будет, сомнений не было. Так что, глядя на других, Бася прихватила лишней соли, спичек про запас - столько, сколько удалось: видя нарастающую панику, Перовский торг сам ограничил выдачу в одни руки.
С обедом решили подождать до прихода дочери, часов до двух. Бывали, конечно, собрания, но Рая старалась оставаться пореже: предпочитала, придя и поев, использовать время по своему усмотрению. Подруги у неё хотя и смешливые, но достаточно серьёзные, так что папе с мамой особо волноваться за дочь не приходится. Особых предпочтений в науках у дочери нет, но и отставания - ни по какому предмету. Любит песни, модную танцевальную и эстрадную музыку: Строка, Лещенко, Козина… И ещё любит поэзию, и почему-то всё такую, что не то чтобы запрещают, но и не рекомендуют: Есенина, Ахматову, Цветаеву. В нижнем ящике небольшого письменного столика - на большой ни места, ни денег не было – мать как-то нашла мелко и аккуратно переписанные стихи каких-то Гумилёва, Северянина. Отцу говорить не стала, спросила об этих людях как бы между прочим интеллигентную соседку из дома напротив и, получив ответ, в котором были непонятные слова: акмеизм, декадентство, а ещё и фамилию Мандельштама, произнесённую с опаской, пригрозила дочери рассказать отцу. Состоялся разговор на повышенных тонах, после чего Бася не находила ничего, с её точки зрения, подозрительного.
- Да, Баськеле, - ко мне на работу заезжал твой брат Моисей Один. Он волуется за вашего двоюродного братишку Наума Одина. Сколько уже прошло, как он проезжал через Москву, останавливался у Моисея и навещал нас? Правильно, где-то полгода. Толком он нам так и не сказал, чем занимался, работая в органах. И не сказал, чем будет заниматься в Магадане, куда его направили. Обещал, как прибудет на место и устроится, написать. И – как в воду канул.
Наум Один с племянницами Кларой Одиной и Раей Ринской. Конец 30-х годов._ Да что ты! Такой парень! Может, ещё объявится?
- Майн хахуме – моя умница! Дай Боже, но пока надо быть готовым ко всему…Ты же знаешь: у них – смена власти. Берия кого-то выпустил, а кого-то – наоборот… А брат твой, судя по всему, слишком много знал…
Сотрудник органов безопасности Наум Один так и не дал больше о себе знать…
Рая обрадовалась тому, что отец дома, хотя горячих проявлений чувств в семье не требовали. Показала принесённые из библиотеки книги - в доме читать любят все, хотя главе семьи время на чтение остаётся разве что в метро и в электричке, если удаётся присесть. Обычно в своём объёмистом портфеле возит, кроме пушнины и газеты, небольшую книжку с рассказами или повестями Чехова, Гоголя. Замечен был и Паустовский. Рая так и подбирает отцу - небольшие по формату и невесомые. А маме дочь приносит из библиотеки что-нибудь Толстого (но не про войну), Тургенева, а то и Дюма. Сама же читает всё подряд, но чтобы и про любовь. И, конечно, поэзию.
Редкую и даже запрещённую ей достаёт Додик Дудиловский, сосед - старшеклассник, большой эрудит. Но ей почему-то нравится больше его одноклассник Изя Пустыльников – спокойный, всегда улыбающийся крепыш. Додик его Изюмчиком зовёт. Вот только ростом маловат: как танцевать пригласит, так проблема. В военное училище собирается после школы. А Додик - тот себя иначе не мыслит, как дипломатом. Родители радушно принимали в доме как подруг, так и друзей. Чего пока в доме не было из того, о чём мечтала дочь, так это патефона: надо было откупить комнаты. Но теперь можно и говорить об этом. Тем более, что музыку любят все – недаром Мишке купили скрипку, и мама водит его к учителю. Рая немного ревновала отца с матерью к братишке, хотя умом и понимала, что в годы её детства у родителей были куда как меньшие возможности.
Рая и Миша Ринские, 1935 годНа обед были традиционная селёдка с луком, борщ и, главное, вареники с картошкой и жареным луком. И кисель. Мечта! Отец не преминул пропеть:
Гевалт,
Ву нымт мин,
Ву нымт мин?
А мэил, ойф цумахн
Ди варнэчкэс
. . . . . . . . . . . .
Он путер ун он шмалц,
Он фэфэр ун он залц.
А бухэр ойф цуэсн
Ди варнэчкэс…
Караул,
Где взять мне,
Где взять мне?
Муку, чтобы сделать
Вареники,
. . . . . . . . . . .
Масло и жир,
Перец и соль
И парня, чтобы съесть с ним
Вареники…
Пел Матвей негромко и очень музыкально. После обеда углубился в газету. Бася мыла посуду, а Рая пошла за младшим братом в детсад. Любимой игрой Миши были прятки, и при его приближении отец разыграл сцену поиска:
- Рейзэлэ, ви из Мойшелэ? А кинд от фарфалн! – ребёнок пропал!
Когда отец шутил с детьми, он часто говорил с ними простыми словами на идиш и называл их еврейскими именами. Раю он называл Рейзэлэ, хотя мама поправляла, что дочь по-еврейски записана Росей.
Миша спрятался , но тут же, не дождавшись зова, выскочил и бросился к отцу. После бурной встречи сын был передан матери «для первичной обработки», Матвей пошёл докапывать огород, Рая села за уроки. Бася вышла на помощь мужу с граблями, а Мойшелэ – с маленькой лопаткой. С такими помощниками Матвей быстро довёл дело до конца. Огородик имел для них только символическое значение: Матвей любил порядок, не допускал бурьяна во дворе. Сажали зелень, морковку да зелёный лук – удовольствие было к столу прямо с грядки. И ещё было много цветов. Но зато приходилось поливать, нося вёдрами воду из колонки: в домах в те годы у них тогда ещё не было ни газа, ни воды, ни канализации. Только эпектричество да радио – чёрная тарелка висела и у них в первой комнатушке. Радиоприёмники были ещё роскошью, не было пока и у них. К Рош-а-шана Матвей приготовил детям подарок – патефон: мечта дочери, да и сыну полезно для развития слуха. Как и многие евреи из-за черты оседлости, Матвей и Бася мечтали о сыне – великом скрипаче.
А кстати – какие у него успехи в музыке? Скрипач с гордостью достаёт из футляра блестящий свежим лаком инструмент, смычок – нет, пока мы ещё далеко не Моцарты и судя по скрипу смычка, вряд ли станем таковыми. Правда, за то уже бегло читаем в шесть лет, да и считаем уже где-то на уровне второго класса. Не потому, что вундеркинд – просто нет-нет да подсядем к старшей сестрёнке, да заглянем в её учебники. А ещё приятель- сосед напротив Вова Яковлев уже во второй перешёл, а Миша с ним все его учебники и тетрадки перелистал от корки до корки. Но великий математик тоже пока не проявляется. Но для родителей а шейн ингеле – ин гут а зой – красивый мальчик – и хорошо.
Зашёл Лёва Шендер – посоветоваться, когда лучше собраться в Рош-а-шана, чтобы и все могли придти, и сохранить «конспирацию»: перовские евреи втайне от властей снимали небольшой домик на Пролетарской улице у одного из «своих» под молельный дом. Собирались в праздники и, наоборот – когда кто-нибудь уходил из жизни, и надо было совершить молитву. Порой самым сложным было собрать десять мужчин, когда об этом не было обговорено заранее. Но и больше десяти тоже было проблемой: комната в молельном доме могла вместить от силы двадцать человек. Во дворе никто не мог оставаться, чтобы не «засветиться». По той же причине и не открывали двери и окна во время молитвы: пение и повторения хором могли услышать. Так и сидели в духоте. Матвея часто просили читать молитвы: знал иврит и идиш. Голос был, правда, негромкий, но громкий и не требовался.
Но вообще-то по большим праздникам Матвей и Бася с сынишкой ездили в Хоральную синагогу на Маросейке. Комсомолку Раю с собой не брали, да она и не проявляла желания. Родители говорили на идише, но детям этого было недостаточно для восприятия языка. Шла ассимиляция.
Рабочий день Матвея ещё не кончился: сентябрь, дрова на зиму припасены, распилены, но не все ещё поколоты и уложены в сарай. Одну печку – голландку с плитой они уже топят, вторую пора начинать топить. Дожди вот- вот хлынут, тем более надо убирать дрова. Так что пришлось доколоть и сложить берёзовые поленья.
Вечером в летнем кинотеатре в соседнем парке – фильм «Семеро смелых». Решили пойти, только вечерами уже холодновато, оделись потеплей. Билеты – всего по 20 копеек, детям – по гривеннику. Аппарат один, после каждой части прерывают, зажигают свет. Но время зря не пропадает: всегда находятся знакомые и у взрослых, и у детей, идёт обмен новостями. Свет гасят - следующая часть. После кино – домой вместе со знакомыми попутчиками. Дома – ужин и спать: завтра рано вставать. И кто знает, каким будет это завтра…
А через несколько дней, 17 сентября 1939 года, в эфире прозвучала речь В. М. Молотова, и Красная армия заняла Западную Украину и Западную Белоруссию. Разделив с Германией Польшу, Советский Союз фактически вступил во Вторую мировую войну…
Комментариев нет:
Отправить комментарий