МОСКВА, НЭП, 1929 (Один вечер семьи)

Михаил Ринский

МОСКВА, НЭП, 1929
(ОДИН ВЕЧЕР СЕМЬИ)

Стук отца они узнавали сразу. Раечка тут же подскочила к двери и, потянувшись, скинула крючок: папа специально переделал его пониже, чтобы она, уже большая – пятый год! – могла сама открывать.
- Па-па!
Матвей прикрыл дверь, поставил портфель и поднял дочь:
- Ну, шолэмалэйхэм – привычной скороговоркой поздоровался, поцеловал Рэйзэлэ и посадил на диван. Бася закончила строчку, остановила машину, сняла ногу с педали и, отодвинув стул, встала. Муж вошёл с улыбкой, а это было далеко не всегда.
Особенно нелегко было им в первые годы жизни в Москве, полуголодной и безработной после гражданской войны, полной праздношатающихся бывших «красных», «белых» и просто бандитов, авантюристов и беженцев, нищих и беспризорных. В этой клоаке потребовались годы, чтобы даже в условиях Новой экономической политики - НЭПа Москва стала приходить в себя, и москвички стали робко одеваться в меха. Робко, потому что раз шубка – значит буржуи. Да и жульё может вежливо попросить снять где-нибудь в подворотне. А меха – это главное, что знает и умеет Матвей Ринский. Вот почему в первые «московские» годы у него не так уж много было поводов для улыбок.
Но в последнее время, аданк Гот - спасибо Б-гу – дело у Матвея пошло: завоевал, наконец, авторитет у коллег, появилась клиентура, обращавшаяся именно к нему. Бася так любила, когда он, приходя, как-то по-своему, немного с юмором, улыбался – как будто вот сейчас отпустит на идиш очередную шутку или тихонько пропоёт.
Не отходя от двери, поцеловал жену, снял пиджак и повесил его на плечики, растянул и снял галстук. Галоши с туфлями заняли свою ячейку вместо тапочек. Над аккуратностью Моти по-доброму подтрунивала вся мишпоха – семья. Любое дело - по порядку, обстоятельно. Взял полотенце, пошёл умываться – только бы соседи не заняли ванну надолго. Можно было бы руки помыть в кухне, но это – не для него.
В кухне дэр шохн – сосед Матвей Ринский вообще старался не появляться: не в традициях мужчин его народа и его дома, тем более, что в общей кухне пяти семей было пять столов, пять полок, пять керосинок, пять хозяек… В кухню пошла Бася – разогревать обед мужу. Украинский борщ почти не покидал их меню, разве что в праздники – бульоны да в жару – холодные борщи. Конечно, это был не тот борщ, не чигиринский: и овощи не те, потерявшие по дороге к столице свежесть, да и состав не тот, не всегда всё купишь, а то и не по карману. Главное – чтобы самое необходимое: капуста, картошка, свёкла, лук, если повезёт – и морковка. Мясо – не всегда: то мяса нет, то денег, а то и того, и другого. Правда, в последнее время Матвей стал приносить, да и сама Бася, как девочка подросла и пошла в детсад, начала подрабатывать – брать швейную работу на дом, но не всегда на фабрике есть такая работа.
Принесла кастрюльку в комнату, приготовила всё к столу. Сами они с Раечкой ели по своему расписанию: Мотя часто задерживался, если была работа. Вот и сегодня припозднился. Матвей между тем из своего огромного кожаного портфеля, для солидности с ремнями впереди, извлекал «вещественные доказательства» относительного материального благополучия, завёрнутые в газету: ливерную колбасу, колбасный сыр… Затем – свежую газету «Известия». Раечка, внимательно следившая за руками отца, уже было разочарованно отвернулась, когда услышала:
- А нашй Рэйзэлэ – ойх а бисэлэ - тоже немного.
Откуда-то со дна всё того же «домашнего» отделения портфеля папа достал пакетик, скрученный воронкой тоже из газеты, только более интересной газеты, потому что в пакетике оказалось сразу несколько мармеладок!
- Мотэлэ, вус а ёнтэв айнт – что за праздник сегодня?
Дома, в своей комнатушке, они часто, забываясь, переходили по старой привычке на идиш. Но вообще-то старались говорить больше на русском, порой поправляя друг друга: хотя у них и так было почти московское произношение, но порой, особенно у Баси, с примесью украинско-еврейской местечковой напевности, и они и сами успешно избавлялись от неё, и следили, чтобы у Рэйзэлэ не появилась.
- Что делать, - говорил Матвей, - где живёшь, те и песни поёшь.
Песни они любили – и еврейские, и украинские, и русские. И слух был, и голос. А Бася и на гитаре могла подыграть. Но в квартире, когда-то принадлежавшей одной солидной чиновничьей семье, а потом разгороженной на комнатушки, перегородки заставляли приглушать даже нормальный разговор. И всё же , пока Рэйзэлэ подрастала, она не раз слышала, как отец вполголоса пел маме «А идише мамэ», а мама напевала дочурке то «А шэйнэ мэйдэлэ», то какую- нибудь украинскую или русскую песню.
Свою двенадцатиметровую комнатку с одним окном они снимали у старушки, сына которой с женой послали по партийной линии на Южный Урал, забронировав за ними жилплощадь, да там они и застряли на строительстве Магнитки. Комнатка была невесть какая, но всё-таки сухая, на третьем этаже, не то что у кройвим - родственников Моисея и Марьям Одиных в сыром полуподвале, где Марьям и дети всё время болели. Куда лучше условия были у Ушера и Жени Заславских, но они себе многое могли позволить: у Ушера был магазин, а из Жени получилась отличная портниха, и от заказчиц отбоя не было.

Матвей Ринский, 1930-е годы
Но Матвей с Басей считали, что и за то, что есть, надо благодарить Б-га, да и на власть у них пока обид не было: после ужасов погромов на Украине оказаться и, даст Б-г, прижиться в столице – только можно было мечтать. А то, что не успели они уехать вслед за матерью и сёстрами Баси в Америку, так ведь и они там пока мыкаются, работают по двенадцать часов с неграми на равных на швейных фабриках.
- Было бы о чём жалеть, - успокаивал Матвей жену, в душе понимая её: ведь в США оказались её мать, четыре сестры и брат, а из Одиных лишь она с сестрой Женей и братом Моисеем остались в России, когда и Америка ограничила иммиграцию, и Советский Союз захлопнул ворота перед эмигрантами.
Бася принесла второе – жаркое с картошкой, одно из любимых блюд Моти, памятных по отчему дому. Даже ещё и дольку свежего огурчика приложила – сегодня купила дочурке огурец и помидор. Матвей помидоры не ест совсем: у нас в Чигирине, говорит, их свиньям скармливали. Действительно, в хороший урожай с ними не знали, что делать. Но это у Ринских. А у них, Одиных, рады были наесться вдоволь да ещё и засолить на зиму. А насчёт свиней –так это шутка Моти: какие могли быть свиньи в те времена в еврейской семье, пусть и не шибко религиозной, но традиции соблюдавшей.
По- разному жили в Чигирине семьи солидного лесоторговца и скромного переплётчика. Но оба главы семьи погибли на равных от рук черносотенных бандитов. Здесь, в столице, по крайней мере на сегодня они защищены новой властью, у которой и в руководстве, и в органах наших соплеменников предостаточно. Подрастёт Рэйзэлэ – пойдёт учиться в институт – разве сами мы могли мечтать об этом? А младший брат Матвея – Меер, записанный теперь Майором Рынским, учится на равных с гоями в военном училище и станет красным командиром…
На третье – компот из сушёных фруктов, присланных из Кременчуга, от матери и сестёр Матвея. Конечно, в этом нужды не было, но приятно, что все эти тяжёлые годы не прервались семейные связи. Этот обмен посылками, передачами через проводников поездов между столицей и всем Союзом, между крупными городами и селом станет с годами важным фактором экономики, совсем не рациональным, но необходимым, поскольку бюрократическая система социалистической страны не справится со снабжением ни городов – продуктами, ни периферии – промтоварами.
После обеда самое время бы расслабиться, почитать газету. Последние действия властей немало тревожат его, занятого в частном секторе, как теперь это называется. Похоже, что власти всё глубже «копают» под частный капитал, пока – под крупные концессии, под иностранцев. Но уже в газетах всё чаще проскальзывают реплики и в адрес мелкого нэпмана: мол, пока страна, до предела напрягая свои могучие мускулы, трудится над претворением в жизнь великих планов большевиков – ГОЭЛРО, Беломор-Балта, Магнитки, нетрудовые элементы втихую делают свои делишки, обсев, как мухи, столицу, Ленинград… И так далее.

Бася Ринская, 1940-е годы
А то, что, не будь этих нэпманов, да и самого НЭПа, - что бы ела и во что бы куталась промозглыми зимами страна, и столица прежде всего, - об этом в газетах прочтёшь всё реже. Этот симптом очень настораживал Матвея. Похоже, что НЭП доживал своё. Но – что взамен? Для альтернативы нужны ресурсы: деньги, материалы, техника, люди… Что-то неясно, где всё это возьмут. Разве что отнимут и заставят. Ведь опыт уже есть: тот же Беломор-Балт, строящийся силами ЗК, да с таким «энтузиазмом», что он «увлёк» и некоторых больших литераторов. А, может быть, и они уже – подневольные?
Раечка достала шашки – иногда отец учил её разным играм. Матвей отодвинул газету и решил порадовать дочь, но тут дверь сначала толкнули, но крючок не поддался, и тогда - постучали. Собственно, одним из предназначений крючка было – приучить соседей хотя бы в дверь сначала стучать. Пришёл Захар Кузьмич, ему требовалась помощь в составлении ходатайства заводскому начальству. В квартире он снимал койку уже полгода и просил о предоставлении ему общежития. Пришлось шашки отложить.
Ринских в квартире уважали, и, наверное, не в последнюю очередь за их покладистость и безотказность. Бася никогда не участвовала в спорах на кухне, зато её всегда можно было попросить, к примеру, подкоротить или, наоборот, выпустить брючки ребёнку. Денег она не брала, и соседи обычно одаривали чем-нибудь Раечку, а Басю – хорошим отношением.
А у Матвея неплохо получалось с письмами и ходатайствами, причём главное, может быть и случайно, но уж больно высок был процент результативности написанных им бумаг. Учился он в еврейской гимназии, но, правда, ещё и у частных учителей: покойный отец на это средств не жалел. Теперь хороший русский язык и красивый почерк Матвею здорово пригодились. А в дальнейшем пригодятся ещё не раз в более серьёзных ситуациях…
Применять и совершенствовать свой русский им приходилось ежедневно; на идише они нередко говорили между собой, с родственниками, с знакомыми евреями. И не так часто, только по главным еврейским праздникам, удавалось Матвею и Басе побывать в ещё действующей главной синагоге Москвы на Моросейке. Новая власть всё жёстче теснила любую религию, и православную тоже. Храмы закрывались, разрушались или переоборудовались под клубы, предприятия. Оставляли единицы. Для иудеев, собственно, только главную и оставили.
В Песах или Рош-а-Шана Матвей с Басей одевали своё выходное – большого выбора у них не было. В сумочку складывали талит, кипу, соответствующий празднику молитвенник – всё это, включая несколько главных книг на иврите и идише, они привезли с собой из Чигирина. У входа в синагогу отец, как и все евреи в то время, распаковывал свои атрибуты, одевал и раскрывал и чинно входил в храм. Батя проходила на балкон для женщин. Приезжали в синагогу и Одины, и Заславские. Детей с собой, как правило, не брали: всё равно их негде было учить ни языкам, ни обычаям. А вот впечатлениями они могли потом поделиться, и как это им потом обернётся – кто мог сказать.
Иногда и дома Ринские устраивали себе «еврейские» дни, и уж точно – в дни поминовения отцов Матвея и Баси , Моисея и Иосифа – жертв кровавых погромов. В эти дни Бася зажигала свечи, и они горели весь день. Матвей одевал талит, кипу и читал молитвы на иврите, возобновляя в памяти язык.

Моисей и Мирьям Одины с Иосифом
В такие дни и в праздники Бася готовила традиционные еврейские блюда, чему учила её ещё мать: фаршированную рыбу, форшмак, холодец, бульон, фрикадельки, манделах, клёцки, кисло-сладкое мясо, печёнка, вареники, чоленты, цимесы… Это – только основные блюда, да и из них – далеко не все. Конечно, не всегда и не на всё были возможности. Часто по праздникам или семейным дням собиралась вся чигиринская родня. Встречались в те годы с удовольствием, не утратив ещё непосредственность, хотя после всего пережитого какая-то настороженность и неуверенность в завтрашнем дне поселилась в каждом, и неизбывно на всю оставшуюся жизнь.
Обо всём этом вспоминал и думал Матвей, пока почти механически писал соседу его ходатайство. Тот ушёл довольный, но время было потеряно, и Рэйзэлэ пора уже было спать. Шашки пришлось отложить. Пока Бася её укладывала, Матвей досмотрел газету. Наконец Бася освободилась, газета перешла к ней, и можно заняться делом. Матвей достал из «рабочего» отделения того же своего огромного портфеля пушистые шкурки - на сей раз это были чернобурки. Достал специальные металлические гребни, ножницы…Предстояло привести шкурки, заранее подобранные, в порядок, а завтра с утра передать этот будущий воротник заказчику, минуя всякие накладные. Что делать, государство слишком многого хотело и только теряло на этом непомерном налоге.

Рая Ринская, Иосиф и Клара Одины
Хотя великий пролетарский поэт и призывал: «Побольше ситчика моим комсомолкам!», но и р-р-революционной молодёжи зимой хотелось одеться тепло, уютно и красиво. И с каждым годом хотелось всё больше. Тем более, что НЭП в достатке предлагал и овчину, и кролика, а деньги есть – так и лису. А ещё – всё больше «бывших», ныне разорённых и отвергнутых новой властью или отвергающих её, продавали своё золото, сервизы, шубы. Так что у комиссионной торговли, в том числе и мехами, работы было предостаточно. Вот почему в тот вечер у Матвея Ринского, а вслед за ним и у его верной Баси было пока ещё отличное настроение.
Пока ещё… Впереди были тридцатые годы…

Михаил Ринский (972) (0)3-6161361 (972) (0)54-5529955
rinmik@gmail.com
mikhael_33@012.net.il